Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

blond

Губбио

Мы приехали в Губбио сразу после Гонки святых*, и оттого город был пуст, безлюден, но полон средневековых знамен. Хотя бы одно, расписанное или вышитое, свисало почти из каждого окна и балкона, вместе и наравне с бельем, что сушилось яркими пятнами на грубых каменных стенах. Мы бросили где-то машину и гуляли до боли в ногах и шеях, не говоря друг другу ни слова – немые, оглушенные этим средневековьем, по которому изредка ездят «Фиаты» и ходят матери с колясками современной конструкции. И думали, что так и останемся, до самого заката, в одной из наклонных улиц, откуда в каждый дом ведут замурованные много веков тому двери.

Но, как бывает, все же вспомнилось про ночлег и ужин; откуда-то возникла просторная кухня, нам доверенная, обращенная окнами в окна соседней крепости-дома. Я варила макароны («Эти самые лучшие,» - убеждала местная девушка, пока супруг соредоточенно записывал название по буквам, чтобы обнаружить, что именно они и лежат на первой магазинной полке, а также на второй и на третьей...), резала салями, а супруг открывал сухое красное. Свет, будто преломляясь о камень стены напротив, такой близкой, что можно было протянуть руку и дотронуться, попадал в кухню почти горизонтальными лучами, дразня огромную несуразную вазу на скромном столе. В окно в потолке была видна вершина крутого холма, а с вершиной и главная местная достопримечательность - ажурный стрельчатый фасад собора. Заглядывая, мы говорили друг другу, вновь обретя от нетерпения голоса и слух:

- Только поедим и вернемся, будем ходить...

- Эти знамена, эти стены... – а вино булькало, дыша, по бокалам, и от терпкого запаха колени слабели и усаживали нас будто сами.

И только ночью, на продуваемом склоне, я снова увидела город на две минуты, до первой легкой дрожи от внезапной прохлады. Знамена трепало ветром; где-то гремели не то доспехи (приятный обман слуха), не то запоздавшая мусороуборочная машина.

А утром, конечно, мы уехали, хотя очень хотелось остаться.
_____________________________

* Про "Гонку святых" почитать можно здесь.

Collapse )
Cat

Атлантика



Атлантика дождлива. Запах океана, смешанный с запахом поджаривамых тостов в прибережных забегаловках. Рыбаки, утюжащие Гольфстрим на маленьких лодках, но в больших непромокаемых плащах в поисках своей королевы-макрели. В такую погоду во всем какая-то драма: в мечущейся воде, в пирсе на тонких ножках против сердитого ветра, даже в планирующих пеликанах. Драму тут запивают горячим сливочным супом из моллюсков, который наливают повсюду охотнее даже пива и кока-колы. Пока хмурое небо не спеша меняет ливни на милость в полном пренебрежении ко всем синоптикам.

Зябни на пирсе, смотри на волны, тяни обветренными губами суп: чайки уже донесли, что шторма не будет.


Fort Fisher area, North Carolina, US

Атлантика в другое время
Cat

(no subject)

      Слишком живая во всех смыслах музыка - не на мой вкус, дубовые полы и столы – приглашением оттанцевать грубую поверхность, шустрые и симпатичные бармены, «пятьдесят видов пива со всего мира». Вечером своей заслуженной субботы я обещала кутить, но сидела скромной и чересчур красивой, колыша ветер только ресницами. Вязаное узкое платье (прикид героя тут имеет значение), открывающее ноги, во всю длину которых в этой стране не купить брюк; сапоги, очерчивающие прелести голеней и щиколоток. Если бы лет пять тому мне сказали, что у меня будут такие сапоги, предмет вожделения всех девочек из стран холодных и суровых, но при этом я даже не позабочусь эффектно закинуть ногу на ногу - я бы разве поверила?
      - Ты выглядишь слишком сексуально для этого места, - румын, один из шестерых за столиком и единственный, кому откровенные комплименты удаются с оттенком уважительности. От этого мне смешно, но не очень.
      Я провела там, кажется, часа три или больше, стойко ожидая, когда же придет волшебный момент расслабления. Даже не знаю, на какую радость я надеялась: на удовольствие от интереса ко мне парня, чей британский растягивает и ласкает слух, на «пятьдесят видов пива», которые уж навсегда меня убедили, что пить толком я не могу ни одно, на одобрительно-вежливые чужие взгляды, на сцену, полную странного света и музыки, на компанию приятелей, каждому из которых всегда есть, о чем нескучно рассказать... Но блаженство не приходило, в голове было немного о работе, немного о прошедшем и предстоящем, немного о зиме, но больше все же ни о чем. 
      Сегодня утром я трусила по улице в коротковатых спортивных штанах цвета спелых помидоров. Было солнечно, свежо, пусто, вокруг были скворешники студенческих жилищ, ютящиеся меж облезлыми по сезону деревьями и асфальтом. Холмы города (жить на одном, работать на другом, гулять на третьем), чередующиеся аккуратными и геометричными высотками вдалеке, радовали глаз после каждого подъема. Половина меня была несколько минут как облизана дружественным и неуемным псом (поэтому от ветра становилось не только лохмато, но еще прохладно и радостно), а в руке была авоська с подаренной копченой сардиной. Догоняло ощущение сюрреалистичного кино: там герои ходят по широким американским улицам мало того, что пешком, в одиночестве, в припрыжку, так еще и с целиком закопченой рыбиной, чья голова нескромно выглядывает из кулька. Вдобавок, я в тысячный раз заблудилась все в тех же пяти знакомых перекрестках, выйдя на чужой холм и чуть не вломившись бодро в чей-то дом со своим благоухающим пакетом. От этого почему-то стало только лучше: блаженство было там, со мной, намазанное на тротуар по всему пути, на рыбные очертания в целлофане, на помидорные штаны, и даже на ту так и не открывшуюся дверь. Я же, неожиданно осчастливленная, так и не поняла, откуда и когда оно берется, и как ухватить его за хвост.
Cat

Utopia

Японский друг говорит: «You need something for a change»*. Нет, отвечаю, все, что мне нужно сегодня – это диван, желательно, мой же. Да и вообще, какой ресторан, у меня салат с позавчера остался. Из трав, могу и тебе дать пожевать – полезно и долго, почти по-японски. Смеется, щурит щелки глаз: «Поверь мне». Что делать – верю; иду одеваться.

Дальше - очень японское место где-то у черта на куличках, уютная кабинка за бумажными дверьми, вдумчивое поглощение сырой рыбы и водорослей, неслышные улыбки. Официантка из редких изяществом азиаток: снежная кожа, поющие крылья тонкого носа, глубокий разрез глаз, уходящий стрелкой в виски. Я даже не могу сказать, какие у нее губы – от всей этой красоты я так и не опустилась на губы, сияние целомудренной белизны удерживало мой взгляд выше. Еще, конечно, форма лица идеальной рамкой. И отсутствие контакта глазами – "нет" прямым взглядам; а так же птицы рук, что не рассмотреть, но, уж точно, - нежны. Впрочем, она все равно говорила только с ним и только на их языке.

Я ела, играла в гляделки, отмалчивалась; думала о том, что где-то есть и мой рай. В раю я нага и вcегда чуть улыбаюсь, а в час обеда собираются кружком дорогие мне мужчины и кормят меня с рук легкой облачной пищей.

- I like your smile. Is that tuna so funny? **
- No, that's me who is funny here.
  
__________________________________________

*Тебе нужно сменить обстановку
**Мне нравится твоя улыбка. Этот тунец такой смешной? - Нет, это я тут смешная.
candle

Полчаса, отведеные на войну

                                                                                        ...нет ничего более условного в истории, чем место действия.

Девочка стоит в ободранном дверном преме, как в раме. Удлиненность черт, граничащая с угловатостью, ветер заголяет по-мальчишески плоские ягодицы, но взгляд падает на впалые глаза-блюдца, полные воды – то ли японское аниме, то ли славянское лубковое творчество.

После второго стакана перед глазами у Тобиаса упорно вставала эта девочка. Он наливал третий, он опрокидывал его истово, обжигая внутренности, он шел на ветер курить дешевые, а потому едкие сигареты и отливать не испарившееся алкогольными парами. И девочка притуплялась, вернее, притуплялось щемящее чувство, с ней приходящее.

Деревня в Сербии, немыслимая для европейской страны глушь. Худые собаки, обоженные крыши – там, где есть крыши. Тобиас провел с ней две ночи из тех шести, что они снимали сюжет. И то, что было для него декорацией, неожиданно ожило чужой болью.

Чьи-то похороны, голосящие неопрятные женщины с красными опухшими лицами, сухая пыль в воздухе и она позади, за стеной толпы, согнутая пополам судорогой. Нет, погибшему не родственница. Нет, не девушка. Сидел за одной партой с братом. Хорошо, что Тобиас тогда так и не спросил, где же брат - образ не стерся бы ни третим, ни четвертым стаканом, хотя он и редко доходил до четвертого.

Потом ее дом: нищета на грани аккуратности и все, конечно, временно - непонятно только, почему в этих местах временное затягивается за свою и чужую старость. "Ты знаешь, я скоро отсюда уеду," – "Да, естественно." Тобиас был уверен, что она все еще живет в том же доме.

А приятели-коллеги спрашивали: "Тобиас, почему бы тебе не перевестись на постоянное в офис в Берлине? Чуть меньше денег, но ты ведь их и не тратишь," - косясь на пачку дешевого курева, - "зато насколько спокойнее, чем твои разъезды по точкам." Перевод в Берлин означал бы пиво с коллегами по пятницам, постоянную женщину, уютный дом. "Конечно, у нас тут тоже конкуренция – видел бы ты, сколько журналистов было после драки в арабском квартале. Но с твоим-то талантом..."

Тобиас отвечал невнятно – никто не мог понять, шутит он, издевается или всерьез. Поэтому постепенно его перестали спрашивать. Не мог же он объяснять, что, если прожгло однажды пониманием, то уже не избавиться от чувства вовлеченности и вынужденности того, что делаешь. Это звучало бы как миссия, а он, как и все в его профессии, давно обесценил в своем личном словаре громкие слова. Не мог Тобиас и рассказать про девочку, к которой так никогда и не вернулся – так, однажды оставив посреди улицы котенка с перебитой лапой, слишком боишься, что возвращаться уже поздно, мучаясь все же видением и надеясь, что будет еще второй такой же, мимо которого точно не пройдешь. Да и как объяснишь, что в горе он уже не сможет заглянуть лишь на две ночи, отведя для него десять минут эфира, километры пленки и передовую страницу. Ведь перестав один раз быть чужим и абстрактным, пугающим лишь цифрами и фактами, оно теперь является после второго стакана, независимо от местоположения, занятия и круга. 

Еще
И еще           
candle

Не вслух

А кто-то должен держаться.
Сжимать скулы, унимая дрожь, не выпускать черные птицы слов – плевками.
Кому-то придеться быть сильнее. Ему достанется дважды – по заслугам и за спокойствие.
Так, пока женщины феерично скандалят, хватаясь за голову, сердце, разбивая о стены посуду и себя, мужчины (те самые, настоящие) тихо и будто невзначай умирают первыми. Потому их так мало. Ведь им нельзя бить фарфор, брызгать слезами и швыряться культями грубостей. Нельзя хлебать вино и валерьянку или поддаваться искушению жалости к себе. За каждым их словом сила фатальности – сильному не простят того, что он сам получает от остальных коробами, возами и железнодорожными составами. В ответ можно лишь скрежетать зубами и думать, как из этого выбраться – за двоих, троих, четверых, пятерых. В то время, как женщина будет выносливо мотать жилы на резонанс истерики, думая, что так только возможно окунуть с головой того, кто еще сохранил лицо, в свои беды. Ведь она – по себе – меряет чувства искажением обличья.
umbrella

Bodyshot

Длинными пальцами она вкладывает чищенную дольку грейпфрута мне в рот. Я ухватываю нежно, одними губами, но даже так горьковатый сок стекает по подбородку. Во второй руке у нее стакан, в стакане – очередные пятьдесят грамм текилы. Все, кажется, смотрят теперь на на нас, обилие горячих взглядов щекочет ее темные кудри и мой шелковистый пшеничный затылок. Но что такое чужой взгляд – мелочное удовольствие эксбиционизма; на самом деле мы даже не оборачиваемся, нам не оторваться друг от друга. В этот момент я люблю ее за один только кураж, с которым она протягивает руку к моему животу и медленно задирает ткань, освобождая островок теплоты выше пупка и становясь на колени рядом. Розовым языком по коже (и кто-то уже улюлюкает – да ладно, нам не жаль), немного корицы на влагу (мимо, еще раз мимо) - чтобы слизать и ее. А после, закинув голову и тряхнув роскошной гривой, одним глотком покончить с прозрачной жидкостью, и, резко поднявшись, выхватить у меня дольку ароматным почти-поцелуем.

Аплодисменты и одобрительный смех на заднем фоне, ее глаза туманятся еще чуточку сильнее, но, может быть – мои, и, за руки, выскользнуть из круга внимания: быстрее, еще быстрее, догоняя исчезающий терпкий вкус... 
dreams

Trugbild

Сейчас и отсюда, из солнечной ласковой зимы и городка, где дом, которому пятьдесят лет, считается старинным, Кельн, например, или Гамбург, а уж тем более Берлин кажутся мне необыкновенными названиями далеких и заманчивых планет. Там где-то есть свежие ветренные сумерки с особым хмурым уютом улиц, бары в полуподвалах, работающие ночи напролет, здания, при одном только взгляде на которые чувствуешь нутром их суровую историю, и все это очарование городов, что не стараются понравиться яркими вывесками или слишком солнечной погодой, и именно потому попадают в список любимых раз и навсегда.

В нежном возрасте я пожила в Германии, пусть и недолго. Тогда я была еще глупее, чем сейчас, и искренне возмущалась неизменному ароматно-нежно-ломтевому обилию сортов колбас, возлежавших на огромной тарелке и подававшихся каждое утро. Так же удивительным для меня было то, что мои сверстники-отроки вместо того, чтобы прятаться с сигаретами по углам и помойкам, абсолютно все курили открыто и вместе с родителями. А еще зачастую меня озадачивало определение пола моих ровесников – немецкие девушки, начиная взрослеть, почему-то спешили не обарбиться, как на моей славянской отчасти-родине, а наоборот, подстричься покороче, а ребята не торопились прежде времени натягивать на себя нечто, однозначно определяющее их в «мужики», а предпочитали юнисекс. Кроме прочего, именно в там меня впервые научили, что валяться в траве вредно. Для травы.

Уже позже, покинув эту страну дважды, и будучи далеко за ее пределами, а так же оголодав по нормальной колбасе, я узнала о:
1) прекрасной немецкой литературе;
2) превосходном немецком пиве;
3) классных немецких парнях;
4) необыкновенных немецких философах;
5) отличном немецком порно
и, в общем, еще о многом хорошем и не только, относящемся к этой стране. Теперь, в бесколбасные американские вечера очень хочется назад – только теперь уже по-взрослому, без надзора строгой фрау, что была похожа на сухую тараньку, и с душистым пивом вместо яичных бульйонов на ужин. 
blond

Застольные мелочи

...и на противоположном от меня конце стола у нее вдруг загораются и круглеют глаза, и вся она – мимикой, тоном, жестами – необыкновенно оживляется, воодушевленно рассказывая про «Красный вельвет» - Вы знаете, очень дешевое и легкое виски, отлично пьется, правда, попробуйте, its amazing for those five bucks!..*

(пойло, а не виски, но искорки в ее глазах стоят моего молчания)

...и автоматически ассоциацией в моей голове возникает одна очень знакомая мне тесная машина, гладкий капот и кожаные сиденья, и мужчина, боготворивший винтаж, кто – ах да, точно – имел привычку носить с собой этот пресловутый «Red Velvet»: хмельной глоток до и освежающий после, когда уже и неважно, что именно пить, освежая утомление и истому...

 

Узнавание безошибочно. He laid her down.

 

...за большим столом кто-то кивает, кто-то благодушно морщится, кто-то вопросительно смотрит на мою в-себе-улыбку.

- О, просто я пробовала когда-то.

___________________________

*это потрясающе за эти пять баксов!...
Cat

Национальные особенности

Хорошо забытое старое – приходить в себя долгим утром после славянской вечеринки американского размаха. Впрочем, русские напитки для того и созданы, чтобы пьянеть без головной боли после, а потому сказывается лишь усталость и недосып. Вчера хитрые аргентинцы, пьющие исключительно вино и коктейли, смотрели на изящную русскую девушку, что, не морщась, глотала водку и думали, что она, наивная, прельщается малым количеством, а ведь на самом деле вина хоть и больше, но эффект-то меньше. Тем временем хитрая я, потребляя с каждым коллективным призывом сорок грамм кристальной жидкости, смотрела на аргентинцев, прельстившихся дешевой легкостью, и понимала, что они и не предполагают, сколько трехэтажных, стихотворных и мифологических тостов припасено у моего грузинского друга. Где-то к тосту десятому их было уже жаль – я представляла, как будет бродить не переработанный в чистое опьянение винный алкоголь в головах бедных портоньеро наутро, отзываясь кукушками и громовым боем в затылке и висках. К тому же, мне было известно, что на втором тостовом десятке обычно извлекается из тайников шестидесятиградусный напиток горцев «Чача» – и тогда никому из сорока гостей уж точно не избежать крепкого грузинского гостеприимства и дружелюбия. 

Но это мелочи. Зато девушка Глаша из Сибири зауважала меня всерьез и надолго после жуткого курева на двоих не поперхнувшись. Загадочное свойство русской души – в какой бы стране мы не оказались, мы по-прежнему измеряем соотечественников маргинальным опытом. Мой маргинальный опыт меня не подводит – девушке Глаше наверняка понравилась бы моя гавайская трубка с глиняным божком, вылепленным вручную на наконечнике, и мои гавайские травки. Так что, Глаша, какое, к черту, Мальборо (от него вымерли даже ковбои, Глаша), бросай свои дурные привычки и заходи как-нибудь ко мне на огонек.  

еще чуть-чуть про русские вечеринки американского размаха