Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

me shaded

(no subject)

Это история ни о чем. В общем, это даже не история.

Сад нашего летнего дома в деревне - часть бывшего графского имения. В конюшне долгое время была библиотека, и в детстве я ходила туда почти ежедневно, как на работу, потому что куда еще тут было ходить. Каждое лето, проводимое здесь, я частично жила авторами, которых удавалось откопать в пыльных рядах, и частично своими мечтами. Это была какая-то не двойная даже, а тройная жизнь. В одной ее части собирался дождь и бабушка накрывала грядки. Грядки были настолько сакральны, что меня к ним никогда не подпускали, кроме как непосредственно за готовым уже урожаем, и я так и не научилась работать ничем, кроме головы. Во второй части, к примеру, герой служал джаз в Буэнос-Айресе и любил бестолковую, прекрасную, беременную женщину, хотя сюжет варьировался в зависимости от секции книжного шкафа, до которой удавалось добраться. Третьей части этой жизни, самой интенсивной, я не помню, потому что она состояла из грез, но я переживала ее намного острее грядок и даже Буэнос-Айреса. Может быть, в десять или одиннадцать лет я могла бы стать плохим и очень продуктивным писателем, но к счастью, мне никто об этом не сказал, и поэтому я просто забыла все то, что роилось и создавалось тогда у меня в голове, и мне никогда уже не придется краснеть ни за какие корявые черновики, кроме этих.

Много позже, когда я уже почти родила Соню в солнечной Калифорнии (мы уже знали, что это - Соня), мама купила второй дом-избу в той же деревне. Избе было сто лет. К пузатыми ее боками, маленькими окошкам и большим печам, к простым ее деревнянным срубам вела огромная ступень благородного черного мрамора, никак не вписывавшаяся во все это лубочное хозяйство. Ступень оказалась украденным надгробием девятнадцатого века. Оно рассказывало про девочку Соню, дочку того графа с польской фамилией, в конюшнях которого я отыскивала в детстве свое литературное богатство. Мама никогда не была суеверной, и просто сделала нечто логичное: оттарабанила каким-то чудом эту плиту в местный музей, на ее месте сделала деревянное крыльцо, а в доме сделала глобальный ремонт, оставив от крестьянской истории лишь сруб да печи. Моя девочка Соня, уже переросшая ту бедняжку из графского рода, теперь очень любит эту деревню, этот дом и это крыльцо, хотя и бывает тут лишь в наши редкие приезды из дальних стран.
me shaded

(no subject)

Каждое утро в огромные окна бьется море. Ничего не меняется днем, хотя дела отвлекают от движения океана. Все тоже самое происходит вечером. В ранних сумерках, по амплитуде раскачивающихся ветвей и высокой травы, я отмечаю почти единственную точную характеристику сезонов: осенний морской ветер стих; осенний морской ветер окреп; осенний морской стал шквальным. Ночью, уложив ребенка, я выхожу на двадцать секунд на патио, чтобы уловить шелест почти невидимой воды, встречающей где-то в темноте скалы.

Некоторые люди всю жизнь ищут свой угол рая. Может быть, в этом одна из целей путешествий: найти то место, которое тебя хотя бы ненадолго примирит с собственной жизнью. С самим собой. Мне повезло рано найти место, лучше которого для меня не может случиться. Это предел географии в перспективе одной маленькой жизни, край одного плоского мира. Повезло, потому что сразу стало ясно, что оно не примирит меня ни с чем, с чем не могло бы примирить место географически иное. Это простое и емкое письмо в бутылке, которое не всем удается дочитать до конца. 
Cat

Хроники

Насолила очень вкусной некрупной селедки, купленной в японском супермаркете, и мы ее совершенно не по-японски наелись с картошкой. Муж говорит, это родимые, давно позабытые иваси. На Украине в этот раз обратила внимание, что вся соленая селдь с консервантами, поэтому солить самим все-таки лучше. Вместе с тем, мы тут за несколько дней открыли много невероятно вкусного японского, но об этом позже.

Двухлетняя Соня, вчера в теплом море: "Я дома!". Сегодня, опять в теплом море: "Когда я в водичке, у меня день рождения!". Недалеко от места, где мы живем, приятный песчаный пляж, вокруг живописные скалы. Пока, правда, совершенно не до ныряния - успеваем только искупаться на закате, но все равно хорошо.

В детском саду чудесный двор для игр, с велосипедами, игрушками, площадками. Два раза в неделю там ставят надувные бассеины и горки и устраивают игры с водой. Все группы гуляют дважды в день вместе в этом большом дворе. В Сониной группе помимо просто игрушек-книжек куча конструкторов, шкаф со сказочными нарядами для переодеваний, огромная доска во всю стену с фломастерами для детей. Кормят так, что хочется там остаться, но пока в основном мне, а не Соне. Няни тоже милые, Соня их обнимает, но плачет без нас все равно.

Хотелось много интересного написать про Африку и разобрать десять тысяч фотографий, которые мы оттуда привезли (если это вообще возможно). Но на работе подопечных (не студентов) у меня впервые больше, чем я умею посчитать без запинки с утра, а времени, соответственно, меньше.
Cat

Про романтику совместной изоляции

Длинные каникулы, когда ты один на один со своими любимыми в африканской саванне, или машине, или комнате отеля, или палатке двадцать четыре часа в сутки. Романтика близости и совместной изоляции. Как можно за такие каникулы не поругаться с мужем, я представляю с трудом.

Мы с мужем почти десять лет вместе, поэтому ругаемся обычно не злобно. Каждому давно понятно, что если хотелось нормального/нормальную, обычного/обычную и подходящего/подходящую, то надо было на таких и жениться. А мы вместо этого женились по любви и, соответственно, как раз наоборот.

В путешествии по Африке мы продержались до дня восемнадцатого. Ночью с семнадцатого на восемнадцатый день, пока я спала, муж втайне перевел мой будильник с шести (как завела я) на пять утра (как хотел он). Потому что надо смотреть зверушек. Восемнадцатый день подряд. Львов. Зебр. Носорогов. Будить двухлетнюю Соню, сладко сопящую рядом, и бежать в холодную ночную саванну смотреть зверушек. Восемнадцатый день подряд. Когда я проснулась по будильнику в пять и поняла, что рассвет не через час, а через два, наступила моя точка кипения.

Я человек по натуре спокойный и бережливый. Поэтому моя точка кипения - это не разбитые тарелки (тарелки жалко). Это значит, пора серьезно взяться за воспитание мужа. Муж, наоборот, предпочитает от женщин битую посуду. Так, чтобы швырнула, попала, разбила, забыла. На второй минуте воспитания он хочет убежать в другую комнату, на пятой – улететь на Луну. Прелесть однако в том, что если он везет меня и ребенка на машине смотреть зверушек (за рулем), то убежать никуда не может. К тому же, в тот день на въезде в национальный парк была длинная очередь. В такой очереди водителю из машины выходить нельзя. То есть мужу нельзя, а мне не нужно. Удобный случай заняться разъяснением того, например, что зверушки – это не самое важное для успеха семейного отдыха с женой и двухлетним ребенком.

Где-то к середине очереди муж мечтал дислоцироваться в соседнюю галактику, но не мог, и оттого начал огрызаться. Возмущаться. Требовать тишины и отдыха от воспитания. Как только муж начинает себя так вести, ссора переходит в повышенную стадию, ибо поводы для дальнейшего воспитания он мне дает в эти моменты быстрее, чем я успеваю воспитывать. Но у меня хорошая память, и я откладываю их на потом, а потом каждый обсуждаю по очереди.  Перспектива провести остаток жизни на Альфа-Центавре мужу в эти моменты кажется все более привлекательной.

У меня в эти моменты тоже несколько меняется восприятие действительности: удивительным образом я начинаю замечать окружающих мужчин. Это происходит совершенно не нарочно: то есть сижу я в машине, разговариваю, за окном одни антилопы, и вдруг муж бурно возмущается, морозит какую-нибудь чушь, а в окне один за одним посреди саванны появляются красивые мужики. И умные, наверное. И будильник втихую наверняка не переводят.

В этот раз мне очень понравился один из белых гидов-водителей. Я наблюдала за ним при прохождении различных киосков и билетеров на въезде в парк. Высокий, поджарый, с острыми чертами лица, бардачно кудрявый, с жестикуляцией, выдававшей темперамент и характер. Иногда он как-то знакомо щурился; общаясь с билетерами, возмущался, ибо поднял свою группу в пять утра, а в парк их рано не пропускали; потом умудрился тихо пристроиться вне очереди.

И только через четверть часа я с разочарованием вдруг поняла, что из всех окружающих он больше всех похож на моего мужа. Травма узнавания, что тут еще скажешь.
me shaded

Ионические острова

Хочется помнить ту ночь, в которую мы возвращались с погружения с компанией немцев и пили узо на лодке почти в полной темноте, с одним лишь болтавшимся под потолком тусклым фонариком. Точнее, это они пили узо, а я, отказавшись, чувствовала себя хмельной без хмеля, немного замерзшей и влюбленной - наверное, в острова, хотя сейчас уже трудно сказать. Немецкая компания смеялась и рассказывала что-то на чуждом мне языке, вставляя иногда английские слова. Иногда речь шла обо мне, судя по доброжелательным взглядам, хотя я разобрала только пояснительное "гут фройлян" (надо понимать, потому что я не пью из-за ребенка, который ждет меня дома с папой), и еще нечто возбужденно-радостное про "калифорниен фройлян октопус" (видимо, о том, что я, единственная не-немка на борту, а как бы калифорнийка, нашла осьминога на дне). Мы проплывали мимо скал, вдали были огни бухты, а над нами - восхитительной звездности небо, по которому разливался свет Млечного пути. Это не было метафорой: я уже много лет не видела такого Млечного пути. Наверное, его можно увидеть только в море, и показывается оно только тем, кто только что вылез из холодной воды и полон отчего-то, сквозь дрожь, необъяснимой эйфории.

Ниже - островные пейзажи. Даррел писал про Ионические острова так, будто они были его личным раем, и теперь я знаю, почему. Над одним из этих островов, Закинфом, мне повезло полетать на крошечном самолетике. Было душно, тошнотно и необыкновенно красиво. Пилот, немолодой местный мужчина, выписывал фортеля над изрезанными берегами для того, например, чтобы помахать знакомому хозяину траттории, располагающейся над очередным обрывом. И на третьем самолетном заходе (ниже, еще ниже, еще чуть-чуть) весь персонал ресторана вместе с посетителями действительно выходили и махали, а я вздыхала облегченно, понимая, что четвертого уже не будет.



Collapse )
me shaded

Транспортная история номер четыре, про дорожный атлас

Если рассматривать спутниковую карту северной Бразилии, то видно, как от редких дорог расходятся во все стороны узкие полосы-проплешины в зеленом полотне. Это вырубки амазонского леса. Если присмотреться, то ими, как шрамами или частыми швами, испещерена почти вся страна, и есть лишь несколько свободных от них участков. Один из таких участков – территория вдоль речки Шингу, притока Амазонки.

Вокруг речки Шингу не рубят лес; вокруг речки Шингу не строят дома; к речке Шингу нет хороших дорог. Речка Шингу очень живописна, но не очень судоходна: непроходимые джунгли упираются в бурные воды с порогами и водопадами. Благодаря этому в бассейне реки сохранилась та самая Амазония, про которую можно прочитать у первых европейцев, попавших в Южную Америку: густые, дикие, полные зверья джунгли, в которых живут лесные люди.

Говоря точнее, лесные люди составляют несколько десятков индейских племен, каждое из которых говорит на своем языке и ведет традиционный образ жизни кочевников-охотников, зачастую не предполагая, что можно жить иначе. Пользуясь тем же лишенным эпитетов языком, биоразнообразие Амазонии трудно с чем-то сравнить: каждый десятый вид из тех, что живет на планете, обитает именно в амазонском лесу или в самой реке Амазонке, а если говорить о птицах или рыбах, то каждый пятый. К тому же, не обо всех видах известно: к примеру, в прошлом году в Амазонии нашли невиданное раньше никем чудовище, амфибию червягу больше метра длиной.

Несколько лет назад правительство Бразилии решило использовать энергию реки, построив на ней третью по величине в мире гидроэлектростанцию. Строительство началось в 2010 году. По мере его продолжения часть леса вырубят, а остальное затопят огромным водохранилищем. Стоит ли объяснять, что для местной флоры, фауны и индейцев это не гипотетический, а вполне реальный конец их света.

Мы с супругом поехали в Бразилию перед самым началом строительства станции и дамбы. Признаться, мои планы были не слишком четко очерчены: мне хотелось посмотреть новую страну, узнать что-то о Южной Америке, в которой я никогда не была, покупаться в море, отдохнуть и погулять. Говоря проще, я собиралась в легкий приятный отпуск. В аэропорту я читала «Габриэла, корица и гвоздика». Несмотря на утомительную подробность, свойственную автору, большую часть времени герои танцевали, занимались любовью и ели вкусные бразильские блюда. Страна обещала мне понравиться.

С супругом все было иначе: он вполне серьезно планировал отчаянную, полную трудностей экспедицию на речку Шингу под своим храбрым руководством. Мысленно он уже ловил гигантских амфибий голыми руками, жил в дупле, отбивался от обезьян и комаров и уворачивался от копий индейцев, чтобы после с ними подружиться. Несмотря на непредсказуемые приключения, несомненно ожидавшие его в диких джунглях, супруг со всей ответственностью планировал не только спастись и вернуться к обратному рейсу, но и сохранить в живых личный состав экспедиции. Как можно догадаться, я и была в составе.

Collapse )
me shaded

Немного про американские студгородки

Последнее время так устаю, что писать что-либо осознанное не получается. Одна из причин моей усталости - красивый факультет, в котором я провожу последние дни. В связи с этим захотелось показать картинки c самыми приятными студенческими городками в США, которые я видела. Картинки не мои, а взяты из открытых ресурсов, так как я в такие места езжу обычно по работе и бегаю там слишком быстро, чтобы что-то снимать.

Надо добавить, что в США, по сравнению с Европой, не так много запоминающихся городов. Многие из них - именно города университетские. Случайные фотографии плохо передают удовольствие от прогулок, но каждый университет предлагает виртуальный тур на своей страничке: достаточно лишь вбить в поисковую систему название места и "virtual tour".

Два красивых факультета математики. Оба окружены старыми парками. Второй, вдобавок, расположен на высоком живописном холме. Осенью на работу поднимаешься сквозь яркую разноцветную листву, а весной - через пышное розовое и белое цветение.



University of Illinois, Urbana-Champaign



University of Tennessee, Knoxville

Collapse )
Cat

Existent things

Такой нечетный возраст. Мой день рождения ироничной прихотью кого-то сверху совпадает с разлуками-прощаниями – несвоевременно горькими и долгосрочными. Впрочем, об этом – давно мною усвоено – не думать.

...а все течет, меняясь, остроту и горечь заносит илом ежедневности, и только мои тонкие руки, жадно ссыпающие обжигающий лед в стакан с Marnier - тягуче-солнечной смеси из воспоминаний, коньяка и диких апельсинов - составляют единственное «сейчас»: ту рябь на той воде, в которую входишь лишь единожды. И я хоть несколькими предложениями пытаюсь зафиксировать момент, уже ускользающий безвозвратно сквозь пальцы, вырывающийся из рамок моего окна до боли родной, торопливой – бегущей от соблазна остановиться, обернуться, вернуться - походкой.
blond

Терапевты

Боги мои любят меня и время от времени забавляют по мелочи, забавляясь сами.

Последние недели за мной ухаживают сразу два терапевта: постарше и помоложе. Встретила обоих случайно, по отдельности, и, к счастью, не в больнице. Ни одного из двоих не кадрила и вообще прошла бы мимо, не заметив. Тем не менее, ухаживают оба настойчиво, поначалу с требованиями телефона, после с приглашениями на ужин и проч., и проч. Может, вид у меня такой здоровый? Оба, признаться, как-то меня не впечатляют, хотя каждый не лишен некого терапевтического лоска. А именно: благодаря тому, что в благополучных странах их работа высокооплачиваема (официально, а не взятками-подачками), в каждом из них чувствуется забавно серьезное к себе уважение. А так же привычка к общению с людьми с позиции лидера (то, что доктор прописал) и галантно-опытная небрежность с женщинами, за которой просвечивает терапевтически спрятанное «я знаю, чего от тебя хочу». Это и настораживает, намекая на некую «скользскость» персонажа и характера. Впрочем, возможно, я просто по привычке не доверяю врачам.
candle

Зона отчуждения

Про Чернобыльскую зону можно писать много, к тому же я наездила по ней не один и не два круга. Но я знаю, что те, у кого болит, больше молчат, и понимаю, почему. Тут - только про самое сильное-яркое, и всего лишь курсивом.

Начинается все со строгой морды белорусского пограничника, почти носом листающего паспорт. Въехать в зону можно с двух сторон, и если не со стороны Киева, то через белорусскую границу. Контроль на "братской" границе куда строже, чем на въезде в саму зону отчуждения. Но и для посещения последней тоже нужны документы – пропуска, которые придется предъявить не один раз.

Под самой Чернобыльской станцией – холмики, и покосившаяся табличка "Село Копачи". От предсказания в названии становится жутко. В аварию этой деревне так досталось, что лучшее, что смогли потом сделать – закопать...

Повсюду в зоне – звери, птицы, зелень, грибочки-ягодки... Лошадки, кабанчики, зайчики-лисички, олени даже, лоси... У всех – по одной голове: радиация к ним добрее, чем люди.

Припять находится меньше, чем в пяти километрах от станции - город был построен с нарушением санитарной зоны. Теперь это своего рода Ангкор-ватт, где деревья и зелень побеждают дороги и постройки: ветки спелой вишни выбиваются из двери подъезда, на главной площади – одичавшие розы, вырвавшиеся за квадраты клумб. В густой траве раскиданная изоляция от проводов, которые кто-то предприимчивый сдал на цветные металлы. На седьмом этаже гостиницы «Полесье», куда мы опасливо взбираемся по стареющей лестнице, растет молоденькая березка прямо из пола. Отсюда потрясающий вид на весь город: колесо обозрения, печально "украсившее" уже не одну обложку, бетонные дома, асфальтовые дорожки и тротуарчики, дом культуры... В голове не укладывается, что мы на весь город – одни. Хотя, если присмотреться - слишком уж зелено, да и из крыш многоэтажек почему-то растут деревья. Впрочем, многое еще возвращает в сегодняшнюю реальность. Припятская пристань, ступеньки которой уходят в воду приглашением. Школа, полная коммунистических лозунгов: "Дать бы красный всей планете: нет войне, рождайтесь, дети!" Полусгнившие книги повсюду - их так жалко топтать. Квартира моей мамы, и старенький шкаф – все разграблено, а его не смогли вытащить - вот она, добротная югославская мебель. Расстроенное беззубое пианино в актовом зале музыкальной школы, от звуков которого мурашки по телу -  все это происходит не здесь и не сейчас, я просто попала в декорацию сумасшедшего сюрреалиста...




Prypyat, Ukraine

Росоха, кладбище радиоактивной техники, полнится беззубыми и безглазыми вертолетами, грузовиками, автобусами - полуразваленными, полурастасканными бог-знает кем... Я хорошо запомю горькие морщины охранника, обычно безразличного к киногруппам и посетителям, леного, видавшего виды, но на меня реагирующего с особой нежностью: не ходи, девочка, ну зачем тебе, тебе ж деток еще... И – уже в другом месте, на реке Припять – унылое кладбище кораблей, воплощение безрадостности индустриальных и урбанистических пейзажей. Огромные баржи, паромы, полузатопленные, больные ржавчиной, в забытии покачивающие боками....

Самое светлое из впечатлений - опрятная, сияющая свежей покраской церковь Чернобыля. А вокруг - трубы, проложенные арками над дорогами, чтобы не копать зараженную почву. Иногда лошадки Пржевальского на улицах, доверчиво попрошайничающие. Чернобыль – еврейский городок, название тоже еврейское, история его насчитывает, кажется, восемь столетий. От символизма названий опять мурашки: «чорная быль» - одно совпадение, «чорнобиль» – полынь по-украински, он же символ радиации – другое.

И, конечно, сама ЧАЭС, которую после трагедии вспоминают так часто, как никогда не вспоминали до и перед, превратившаяся теперь в объект инвестиций, исследований, политических дрязг... По сути, это давно уже лишь огромный город, который все еще функционирует, все еще питается остатками недоброй славы, все еще требует присмотра и внимания: шумная столовая, внутристанционные автобусы, люди в санпропусниках перед электричками переодеваются, галдят... Полосатая труба саркофага притягивает глаз веселой красно-белой полоской, лучше всего ее видно со смоторовой площадки прямо перед трехметровым заграждением из бетона и колючей проволоки. Это первое на всю зону место, где наши датчики, наконец, что-то показывают.

Ах, да. Каждый раз перед возвращением из зоны меня тщательно меряли. Мне не пришлось ни менять одежду, ни выкидывать кроссовки, ни пугаться цифры на датчике, большей, чем ноль.

Еще фотографии здесь, а так же в других записях по ссылке "зона отчуждения"