- о связанном со странами-регионами: Штаты (кроме прочего, Аппалачи, Флорида, Калифорния), Украина (отдельно про Киев и Чернобыль), Турция (и о Стамбуле), Индонезия, Скандинавия, Карибы (и Ямайка), Польша, Балтика, Израиль, Германия, некогда-Югославия, Латиноамерика, Индия, Япония, Китай;
- рассказы;
- об опыте по смене мест и географии;
- о дорогих и интересных мне людях;
- о танцах и большой воде не понаслышке;
- о магии путешествий внутрь;
- эрос с пометкой 18+ и романтичный эпистолярий;
- некоторые фотографии (в том числе меня, хотя остальное интереснее);
- университетско-академическое.

Если что-то отсюда Вы хотите куда-то поместить, не забудьте указать авторство. Все тексты и фотографии в журнале мои, ссылки - тоже на мои фотографии. В хорошем качестве и любом размере часть из них здесь.

О странных привычках ведения этого «журнала» :
- прятать и доставать из-под полы oдни и те же тексты;
- датировать иногда записи согласно своему ходу времени;
- тасовать список "друзей", добавляя и удаляя, возможно, одних и тех же, и пренебрегая взаимностью - что ничего особенного отнюдь не значит. 

 
since August 2008

Дорогой друг скоро станет дорогим супругом. Кроме орфографии изменяется не так много. Впрочем, именно из орфографии у нас обоих, бесталаных в фонетике, принято делать культ.

Мне трудно назвать наступающее супружество событием – это все же постепенный переход, направление которого дорогой мужчина шутливо означил еще до первого, аки девственного озвучивания моего имени его губами. Подозреваю, это был методический прием: два года ненавязчивого, но и неустанного повторения сделали свое дело.

Если же о самом «торжестве» (это слово не дается мне без улыбки и кавычек), то его мы отложили на весну в надежде собрать раскиданных по шарику близких. В связи с грядущим мне вспоминается множество традиций, большинство которых кажутся частью театрального действа, не совместимого с действом интимным. А разве есть что-то более интимное, чем начало супружества? Оттого во мне растет свадебный минимализм. Минимализм, однако, не помешал нам купить уже не только платье, но и хрустальной красоты туфли. Наряд, на пошив которого были потрачены метры и метры белой ткани, удивительно обнажает: в нем я чувствую себя юной, красивой и слишком наивной.

Где-то в глубине лестницы музыкант расчехлял женщину. Музыкант был лыс, востронос, сухощав. Женщина же не была целым. Она состояла из жестковатого и душистого хлОпка волос, из тонких кистей, из слегка развинченной пластики, из дыхания и недоулыбок.

Чехол сдержанности, чехол испуга, мягкая подкладка сомнений падали вниз по пролетам. Музыкант расслаблял и снова собирал пятерню знакомым движением, будто собираясь перевернуть листок партитуры.

Часом и тремя этажами ниже он стоял, прикуривал от пустоты трясущимися руками. В голове мелькали чужие образы: часы на стенке в обоях, тикающие неторопливо, целовать утром сонную, запах горячего – теста ли, тела... Блазн, чушь, морока. Музыкант отмахнулся, поморщился в небо, втянул след дымка и прикрыл последнюю дверь.

Сядешь летом за стол – что-то написать, что-то решить, а поднимаешь голову уже осенью. И еще не успеваешь рассмотреть прелесть аппликации, на которой деревья детских цветов приклеены к небу, а уже знаешь: это прелюдия к холоду. От осознания нагота обостряется, из шкафа вытряхиваются носки и перчатки, даже нос – и тот отчаянно хочется хоть куда-нибудь спрятать. Хотя бы в кружку горячего чая. Хотя бы в нечужое плечо.

Что же делать? В общем, бежать. В книги, в уют под абажуром, в надоедливый куриный суп. Или в края, которым осень идет, как хороший костюм идет импозантному мужчине.

Так с Новой Англией: разреженность света сочетается с буйством цвета ровно в той мере, чтобы это оставалось в рамках хорошего вкуса. Все здесь имеет золотую, хотя чаще – злато-багряную пропорцию, и оттого расслабляет глаз. Просторные леса из бордового клена, за которыми виднеются снежные верхушки гор; лесные домики, из которых я хочу в каждый – хотя бы ради отсутствия иных соседей, кроме как четвероногих; маленькие магазинчики с польской колбасой и копченым сыром; кирпичные колледжи, увитые розовеющим плющем. Все, включая улыбки, тут умеренно и созвучно названию - возможно, лишь кроме количества красного цвета, что от избытычности прилипает даже к моим бледным щекам.



( Еще фото )

«Полтора миллиона человек, и все поголовно в белых штанах». Ильф, Петров, «Золотой теленок»

Я опять несусь за своей жизнью, как за уходящим с лукавой мордой трамваем. Остановка на суматошный переезд, остановка на багряную осень, остановка на выбор самого интимного, снежно-серебристого платья и постоянный звон в левом ухе. Когда, наконец, мы закончим дела и будем тянуть сок на бразильском пляже (или отбиваться от комаров в амазонских джунглях, что тоже по пути), я соберу мысли в кучку и напишу письмо. Наверное, это будет письмо Остапу: о его белых брюках, о моем Рио-Де-Жанейро и прочих наших с ним сбыточных мечтах. А пока я слишком увлечена попытками ухватиться за поручни и запрыгнуть на поджножку.

На занятиях йогой новый тренер вкрадчиво уговаривает меня то свернуться баранкой, то сложиться гармошкой – до тех пор, пока позвоночник не прорастает цветами глубинной расслабленности. Только что окончившийся девятичасовой учебно-рабочий день отзывается смещенным и заторможенным восприятием, отзывается сонливостью. Повинуясь тихому голосу и средневосточным мотивам, что льются из динамиков, я перетекаю в трапецию, и почти засыпаю прямо так, головой вниз, под собственное глубокое дыхание.

Работа в последние недели раскручивается все интенсивнее - утомлением и удовольствием одновременно. Удовольствие не только в части научной; приятно также лекторствовать у тридцати сообразительных и шустрых парней, почти мне ровестников. Хотя два часа за кафедрой и у доски выжимают настолько, что после из меня можно делать сыр-косичку. В классе студенты-мальчики слегка хорохорятся, как птенцам и положено, разговаривают громче обычного, играются в пыжиков. Да и как не играться, когда лектор - блондинка с акцентом. Но спустя только месяц я в них уже влюблена, не по отдельности, а как в нечто целое, милое, балбесоватое и мне подопечное. Иногда я даже ловлю себя в моменты восторга: ведь на моих глазах будто из яйца проклевывается и оформляется логичность, упорядоченность, лаконичность - близкая мне красота.

Если при виде котят пробуждается материнский инстикт, и настойчиво просит спрятать, укутать, прижать, то что говорить о детенышах животных, нам совсем подобных. Смотришь им в глаза, и видишь: совсем дети, почти забывая про разницу и уместное слово "как".


Baluran National Park, Java, Indonesia

( Фотографии )

В больших американских зоопарках для меня оказалось много удивительного. Оказалось, что в пространстве там стеснены скорее посетители, чем звери, тогда как у последних столько территории и свободы, что за один день обойти всех невозможно. В Европе я не любила подобные заведения за одни только клетки. Но в Далласе и Денвере клеток практически нет, вместо них – деревянные ограды чуть выше колена и, наверное, что-то еще, чего я не разгадала. Ощущение большого загородного парка в Денвере усиливается полем цветущих весной ирисов всех оттенков, разгуливающими по дорожкам бурундуками и павлинами, и деревьями прямо над тропками, в кронах которых медленно жуют листву древесные кенгуру.

Всех найти и посчитать мы даже не надеялись: на это нужна неделя. Зато в парке Денвера мы дошли до трубкозуба – странного животного, о существовании которого я и не подозревала, пусть даже под землей. Трубкозуб оказался похожим одновременно на мультипликационного Пятачка и вполне реальную крысу, но размером почти с теленка. Обняв ребенка, теленкокрысый Пятачок мерно и беспробудно спал. В парке Далласа мы дошли до глазчатого индюка. Это чудо не только в перьях, но еще и в пупырышках, да и вообще видная птица – желто-красно-голубая, с носом вместо клюва, как индюку и положено. Токующий, с узорчатым распущенным хвостом и крыльями веером, он мог бы быть серьезным соперником павлину. Как любое интимное действо, ток застать сложно, зато, как выяснилось, легко спровоцировать. Достаточно привести симпатичную девушку (кто является по индюшиным критериям симпатичным, сказать трудно, но я попала) и оставить ее один на один с птицей, отойдя в сторонку. Индюк сходил вокруг меня с ума минут двадцать, распушившись и надувшись, кажется, до крайности. Не знаю, на что он меня уговаривал, но убедительности ему не занимать – дорогой друг утаскивал меня оттуда за руку.

Среди прочих приключений в одном из парков у нас почти отобрали сумку. Почти – только потому, что сумка нам тоже нравится, и держали мы крепко. Попугай и удод пытались устроить в ней гнездо, но не общее, и оттого, конечно, бурно и с воплями подрались. Изгнанный из сумки дорогого мужчины попугай пересел ему же на шею и начал рьяно выщипывать волосы. Видимо, уже для другого гнезда.

А самыми фотогеничными оказались бабочки. Яркие, фантастические, вьющиеся вокруг в таком количестве, что страшно задеть, а на выходе приходится перетряхивать одежду – чтобы не унести ценным грузом зазевавшуюся красавицу



( Бабочки )

Атлантика дождлива. Запах океана, смешанный с запахом поджаривамых тостов в прибережных забегаловках. Рыбаки, утюжащие Гольфстрим на маленьких лодках, но в больших непромокаемых плащах в поисках своей королевы-макрели. В такую погоду во всем какая-то драма: в мечущейся воде, в пирсе на тонких ножках против сердитого ветра, даже в планирующих пеликанах. Драму тут запивают горячим сливочным супом из моллюсков, который наливают повсюду охотнее даже пива и кока-колы. Пока хмурое небо не спеша меняет ливни на милость в полном пренебрежении ко всем синоптикам.

Зябни на пирсе, смотри на волны, тяни обветренными губами суп: чайки уже донесли, что шторма не будет.


Fort Fisher area, North Carolina, US

Атлантика в другое время

Чероки - самое многочисленное индейское племя из признаваемых американским правительством. Обитатели восточных штатов - «те, кто живут в горах», если буквально перевести название. Их история, как и история большинства индейцев в Америке, состоит из постоянных войн и переселений. В течение веков не прекращались межплеменные конфликты, позже началась затяжная борьба с англичанами, увенчавшаяся печально знаменитыми событиями «Дороги слез» – массовым выселением индейцев в центральные Штаты, что в свою очередь принесло голод, эпидемии, многочисленные смерти. Не смотря на все эти печальные события, выжившие Чероки адаптировались к новым реалиям быстрее многих других племен.

На сегодняшний день Чероки, будучи по-прежнему одной народностью, делятся на три основных племени. Самое большое, Сherokee Nation в Оклахоме (на тех самых землях, куда их когда-то насильно переселили), насчитывает почти триста тысяч членов и является процветающим современным сообществом, приносящим ежегодно миллионы в местную экономику. Эти деньги текут, в основном, из игорного и туристического бизнеса, сельского хозяйства и недвижимости, и даже из поборов племенной дорожной полиции. У «Нации Чероки» есть свои госпитали, школы и университеты, суды, множество музеев и мест заманивания туристов, газета и радиостанция. Они предлагают уроки своего языка и письменности и раздают проезжащим брошюры о богатой культуре Чероки. После поездки через оклахомские резервации у меня осталось впечатление красивого и давно умершего мифа, штраф за превышение скорости на дороге, где мы так и не нашли ограничительных знаков, и застрявшая в памяти картинка американских пенсионеров, азартно разменивающих металлические доллары в казино.

Еще одно из трех племен – Восточные (Eastern Band) Чероки в Северной Каролине. Оно состоит, в основном, из потомков тех немногих, кому удалось избежать переселения и остаться в горах. Это было возможно только при подаче документов на американское гражданство и почти полной ассимиляции, ведь оставшиеся индейцы теперь жили бок о бок с белыми, которым достались земли выселенных или погибших.

Отправляясь в резервацию на границе Северной Каролины и Теннеси, я уже не ожидала ничего близкого к культурному потрясению. Мне было достаточно гор и водопадов, окружающих деревню, достаточно было витрин с изящными ювелирными украшениями – сохранившееся тонкое мастерство, достаточно было завораживающе ритмичной музыки, что игралась для посетителей. Но потрясение все-таки случилось – на вечерней драме местного театра. «Провинциальный» спектакль оказался масштабным и зрелищным действом под открытым небом. В огромном амфитеатре было такое количество людей индейской внешности – как на сцене, так и среди публики, - какого я не видела ни в одной «индейской» (читай, американской развлекательной) деревне. В течение двух часов под живую аутентичную музыку они танцевали свою историю, складывавшуюся из десятков маленьких историй, показывали свои смешанные лица, семьи и судьбы. И какие это были лица: красные, черно-охряные, белые, юные, старые, с раскосыми чертами и круглыми подбородками, с морщинами нелегкого опыта, с юношеским пухом на острых скулах. Такие разные внешне, они казались прочно связанными попытками рассказать о почти утраченной культуре, потомками которой являлись. Все это меня удивительно тронуло – чувством чего-то неподдельного, что происходило не для меня, далекого туриста в пятнадцатом ряду, но для и ради них самих.



Маски, символизирующие кланы в племени Чероки. Каждый клан исторически имеел свои особые обязанности и права, а принадлежность к клану передавалась по наследству.

( Фотографии )
Тот же текст в антропология.ру с комментариями

      Кон всегда был молчалив среди коллег и тихой самоуверенностью отпугивал возможных приятелей. Его все знали, но каждый – совсем немного, даже если сидеть за соседними столами приходилось месяцами. Знали, что у него есть жена (сколько им обоим? двадцать восемь? девять?) – бледная, милых черт. Знали, что Кон провел год на Среднем Востоке. Знали, что вырос где-то на севере, и что старается не пить кофе и спиртного. Врядли кто-то мог сказать о нем больше.
      А потом Кон и вовсе почти пропал – постепенно, незаметно, в присущей ему тихой манере. Перестал ходить на встречи и семинары, все реже встречался сослуживцам в коридорах (да и встречался ли? не упомнить), не ходил в места обеда и трепа. Наверное, все же бывал в своем офисе, выполнял необходимое. Возможно, приходил первым, ни с кем не встречаясь. Худощавый, сутулый, с молодым лицом и рассеяным взглядом немолодого человека – доставал ключи из кармана, складывал зонтик или отряхивал ботинки, смотря по погоде, и тянул холодную после ночи ручку двери в гулкое пустое помещение.
       На самом деле у Кона умирала жена. Этого, конечно, никто не мог знать. Она растворялась в течение года, становясь день ото дня прозрачнее лицом и телом. Каждое утро, вновь видя ее изменившиеся черты, Кон сдерживал дрожь в подбородке и тянулся губами к ее гладкому сметанному лбу. В последние месяцы все уже было слишком очевидным, чтобы отравлять время госпиталями, консультациями, обидой на врачей, судьбу и всех вокруг, несправедливо здравых. Им оставалось все отпустить, оставалось погрузиться в царство простых вещей. Ходить по пустому лесу в будний день, когда у нее были силы ходить; ездить к родителям на машине, слушая по пути одни и те же старые песни; смотреть черно-белую киноклассику или считать юрких рыб в аквариуме. Тысячи не имеющих самостоятельного смысла занятий теперь становились средоточением смысла.
      Когда Кону было двадвать два, и они с Линн еще только собирались пожениться, он потратил месячную стипендию на вертолетную прогулку над горами на двоих. Линн была потрясена – не столько даже игрушечной с высоты картинкой гор и неба, сколько необычностью всего происходящего, вплоть до грохочущего шума и заложенных ушей. Тогда Кон гордо шептал себе: «Эффект неповторимости». Только теперь, в страшной перспективе утраты, он по-настоящему понял, о чем тогда говорил. Вожделенным когда-то эффектом теперь обладали минуты их разговора, тропы и улицы их прогулок, и даже самые будничные детали, вроде съеденной вдвоем еды.
      ( дочитать )

У вулкана Келимуту не кратеры – глазницы. Два ближних ока полнятся озерами, одно из которых цвета нежной лазури, второе – малахитовой зелени. Дальний кратер с озером черного цвета можно вообразить отверстием рта. И действительно: еще недавно вода была красной.

Но чудо даже не в нескольких кратерных озерах, венчающих один вулкан, но в перемене цветов каждые несколько месяцев или лет. Каких оттенков ожидать в следующем сезоне, никому неизвестно – это епархия природной подземной лаборатории, выбрасывающей каждый раз новый химический состав. Там, похоже, не признают блеклых оттенков или прозрачной воды. И потому по испещеренному рытвинами пейзажу расплываются три огромных пятна насыщенной краски, из года в год не повторяющие ни себя, ни друг друга.
( фото )

Если есть звездное небо, то есть и звездные воды. Они ясны, прозрачны, а их пути и галактики выложены созведиями ярких цветов и причудливых очертаний.



( фотографии )

Наши фотографии в продолжение записи о традициях региона Тана Тораджа на Сулавеси.

В Индонезии я насмотрелась на такое количество обезьян и в такой близости, как не видела за всю жизнь до этого. Оказалось, чем ближе и тщательнее за ними наблюдаешь, тем острее ощущаешь крайнее с ними сходство. Про разные виды постепенно начинаешь думать как про разные расы со своей ментальностью: орангутанги – медлительны, серые макаки – пронырливы, гиббоны – любопытны, черные макаки – спокойны... И «морду» начинаешь называть «лицом», присматриваясь к каждому в поисках следов личности и характера, не пытаясь больше сфотографировать или запомнить «зверушку», но целясь на портрет. Портрет отстраненного флегматика-тихони, портрет любознательного красавца в расцвете лет и сил, портрет шустрых и голодных ребят, робеющих от собственной наглости, портрет увязшего в рассеянной задумчивости мужчины...



( Портреты )

Дорогой мужчина в Австралии, он на несколько дней попал в страну мечты всех детств. Или, по крайней мере, всех моих детств. Чунга-Чанга, Ямайка и Австралия звучали для меня маленькой волшебно. Наверное, я выбирала их по смутно-островному признаку и по неуловимо чудесным вибрациям в названиях. Островом в то наивное время для меня было все, окруженное водой, но не другими странами – от кочки на болоте до Антарктики. А вибрации отдавали экзотической и прекрасной удаленностью от чего бы то ни было, и вызывали в памяти другие не менее магические слова: кокос, абрикос, утконос... Именно так должно было звучать лето: солнечное и сочное, полное новых запахов, свежестью которого не можешь надышаться, и оттого носишься с распахнутыми глазами в радостном угаре, успевая только сверкать пятками. Думая о том, как с кем-то это сбывается – вплоть до пяток, я не могу не улыбаться.

Вулкан Бромо тяжело дышит, пускает колечки и грибы дыма, движется и переливается в игре света и пара. Стоя букашкой на кромке кратера, не можешь отвести глаз – там, в глубине, оно живое. Потому у подножия индуистский храм, в котором живому богу готовили живую пищу, освящали, бросали в жерло. Если верить легенде, то для того, чтобы предотвратить очередную катастрофу, в жертву даже был принесен сын одной из принцесс средневекового государства Матарам. Времена ублажения вулканов любыми средствами канули в лету, но сердитый бог и ныне там, и периодически напоминает о своем существовании – со времени последнего извержения прошло всего два года.



( Вулканические пейзажи )

На Бали смешиваются запахи цветения, благовоний, моря, бензина, пряной еды и влажного камня – каждый вдохнувший если не очарован, то точно сбит с толку. Так же и с картинкой: белесая немка из туристов, обернутая в пестрый платок, превращается в демона с глазами на выкате, демон плавится и пропадает в плетеном квадратике с цветочным подношением духам, а подношение улетает коричневой летучей мышью туда, где под странные песни пещере молятся дети. И каждый уступ, фигуру, деталь храма хочется потрогать, пока они не исчезли в пестром калейдоскопе, не стерлись из памяти. И нужно крепче держаться за руки, чтобы выстоять в перенасыщенном гвалтом, экзотикой, ароматами и людьми круговороте. Сопротивляться нельзя, спрятаться некуда: можно лишь распахнуть шлюзы и пропускать впечатления, подобно кувшину без дна, оставляя в себе эссенцией самое вязкое.



( фото )

Фантастические создания – тропические голожаберные моллюски. Когда их, желатиновых, крошечных и каждый раз новой расцветки, удается найти на камнях, кораллах или меж пальцев актиний, то от радости хочется одновременно их пожать и пожевать. Но ни для первого, ни для второго они абсолютно не подходят; остается фотографировать.



( фотографии - много разных и странных )
Pulau Lembeh, Indonesia
Фотографировали вместе с vdinets

- Почему ты такой саркастичный?
- Наверное, потому что у меня шуруп в зубах.

Три молодца из ларца, по совместительству – три дорогих приятеля-коллеги, уже который день вешают в моем доме полку. Полка оказалась не простая, а о четырех концах, семи шурупах и кучке загадочных креплений. Потому и срок не короток. За время повешения несчастной было сломано два домкрата (казалось бы, причем тут домкрат?), съедена коробка деликатесного в Америке «Вечернего Киева», замучена не без моей помощи одна гитара до полусмерти и вылакано энное количество литров крепкого чаю. Чай, впрочем, выходил тут же потом, не смотря на все кондиционеры и вентиляторы.

Вся эта суета возвращает меня к знакомой жизни академгородка, от которой я успела отвыкнуть. С множеством очень разных, всегда одновременно светлых и бестолковых голов, с машинами, бодро сигналящими вслед, как только оденешь юбку, с мужской готовкой и бесчисленными приглашениями, с прохладными университетскими коридорами и любимыми профессорами, с лицами без морщин неудовлетворенности и внутренних сомнений. Тут всем по плечу работы и денег, амбиций и веселья, ответственности и разгильдяйства. Тут почти каждый может махнуть вдруг в горы, отгулять ночь или трудиться над любимым делом неделю без перерыва, не хвалясь и не сетуя, а вкладывая весь моложавый задор в задуманное. Так мой шестидесятилетний руководитель с улыбкой рассказывает, как месяц тому вез на тарахтящем автобусе свою семью из двадцати человек по стране Колумбии за впечатлениями, а после переходит на детали новой теории, которой мы собираемся заняться. И я чувствую, что, не смотря на подрагивающие возрастом руки, от него веет моральным здоровьем и благородной расслабленностью человека, сумевшего найти в жизни место всему, что для него важно.

Но меня, как проникшегося чужим вниманием лектора, сносит в серьезные темы. Вообще же я очередной раз в ожидании молодцев и гадаю о полкиной судьбе по чайной чуще: то ли закончат, то ли пожелают вернуться.