- о связанном со странами-регионами: Штаты (кроме прочего, Аппалачи, Флорида, Калифорния), Украина (отдельно про Киев и Чернобыль), Турция (и о Стамбуле), Индонезия, Скандинавия, Карибы (и Ямайка), Польша, Балтика, Израиль, Германия, некогда-Югославия, Латиноамерика (и Бразилия), Индия, Япония, Китай;
- рассказы;
- об опыте по смене мест и географии;
- о дорогих и интересных мне людях;
- о танцах и большой воде не понаслышке;
- о диком и живом;
- о магии путешествий внутрь;
- эрос с пометкой 18+ и романтичный эпистолярий;
- некоторые фотографии (в том числе меня, хотя остальное интереснее);
- университетско-академическое.

Все тексты и фотографии в журнале мои. Если что-то отсюда Вы хотите куда-то поместить не в коммерческих целях, не забудьте указать авторство. Коммерческое использование обсуждается отдельно. В хорошем качестве и любом размере часть фотографий можно посмотреть и купить здесь.

О странных привычках ведения этого «журнала» :
- прятать и доставать из-под полы oдни и те же тексты;
- датировать иногда записи согласно своему ходу времени;
- тасовать список "друзей", добавляя и удаляя, возможно, одних и тех же, и пренебрегая взаимностью - что ничего особенного отнюдь не значит. 

 
since August 2008

Даже в уютной, спокойной стране Индонезия есть своя мафия. Она состоит из макак. Работая поодиночке, они легко обчищают туриста почти что до нитки, не оставив жертве даже такой полезной с макакиной точки зрения вещи, как пустая пластиковая бутылка. Время от времени они собираются в огромные стаи и шествуют на рейд – к примеру, в отель. Налетчиков может быть сотня и больше, и серая река без конца и края из движущихся в твою сторону обезьян – зрелище захватывающее и немного пугающее. В отеле они перевернут все урны, раскрутят все ручки, расцарапают сумки. Впрочем, им врядли понадобится кошелек или камера, зато хлеб, даже упакованный в три кулька, моментально будет найден и утечет по серой реке без следа.


Baluran, Java, Indonesia

В доме пахнет блинчиками, пахнет сладковатым кремом для рук, пахнет уютом и сексом. Я каждый раз тысячу и один год жду, когда ты приедешь; ты летишь ко мне тысячу и одну ночь; на моем теле тысяча и одна поверхность, и чувственность каждой наслаивается на наше ожидание, как лист прозрачной кальки, добавляя слоистость простому сюжету.

Небо не становится выше; дожди не теряют рясности, работа не притворяется легче; даже пропорция мелкой человеческой глупости к чему-то, что сверх нее, никак не меняется. Но тысяча и одну минуту я лежу, бережно свернутая, умещаясь в одну твою горсть, и набираюсь тепла. Этой емкой и греющей субстанции хватает с запасом не только на усмирение снов, но и на слабосолнечный туманный февраль; на слабосчастливых, точащих лясы до мяса; на чужого пса, лающего в пять утра от собачьей тоски и жизни. Видимо оттого окружающий мир, как он нас не крути, невольно выходит со знаком «плюс», а хлеб выходит из печки душистым и очень высоким. Человеку свойственна жадность к чужому спокойствию - руки тянутся за волшебным рецептом. Но мы честно пожимаем плечами, будучи более нищими в своем достатке, чем кому-то придется представить. Ведь все, что у нас есть - это тысяча и один год ожидания, тысяча и одна ночь кануна и тысяча и одна минута тепла.

Длинный день мы бродили и ездили по пустынным каньонам Sierra Do Capivara. Пейзажи, которые больше ожидаешь увидеть где-нибудь в штате Аризона или Юта, чем в тропической Бразилии: рыжие расщелины, полные любопытных грызунов моко, огромные кактусы, красноватые обрывы и резанные утесы, покрытые колючкой. Будто полуразрушенная крепость чудаков-гигантов, безнадежно влюбленных в охряные тона.

В сотнях мест в этом огромном парке попадаются целые природные галереи наскальных рисунков. Эти рисунки были тогда, когда не было меня, вас, не было ни одного из французских Людовиков, ни одной из известных нам войн, не было Александра Макендонского или Клеопатры. В моей голове они даже не укладываются в историческую линейность – ведь и истории тогда не было. Зато там можно найти тысячи маленьких, оживающих на глазах историй. О рождении детей, о любви и сексе, об охоте на вымерших животных-великанов и приручении маленьких зверей, о вражде и убийстве, о больших праздниках и танцах. Там даже есть беременная олениха с маленькой, но абсолютно подобной ей самой жизнью в большом оленьем животе; есть поцелуй, в котором трогательно соединяются бесполые, но – очевидно – полные нежности человечки; есть хохол давно исчезнувшей птицы, про которую ученые думают, что у нее не было хохла... Вся жизнь тех, кто жил тысячи лет тому под этими скалами, вся ценность ее, вся ее ненапрасность, запечатана полудетскими, красно-коричневыми линиями. И не было ничего важного, чего нет сейчас; и не появилось ничего нового, что имело бы большее для нас значение. Любовь, смерть, новые рожденные нами люди, природа, еда, ежедневные маленькие поединки...

Удивительно, что кроме групп археологов и нескольких работающих в парке местных на этой территории почти никто не бывает. В «бортовом журнале» записи праздных посетителей разных лет умещаются в несколько страниц. А ведь найденные здесь стоянки человека подрывают традиционные антропологические теории о первых американцах. И взамен индейцев предлагают новых, более древних «Native Americans» загадочного происхождения, которых индейцы когда-то истребили так же, как потом истребят их белые. Научные споры яростны до сих пор; одним из самых – без иронии, значительных – аргументов являются окаменелые яйца теплолюбивых человеческих глистов, которых невозможно было бы принести холодным северным путем. Пока же ученые дискутируют, статьи пишутся, а исследования финансируются, стоит хотя бы увидеть и убедиться: кем бы ни были древние рисовальщики, они не намного дальше от нас, чем соседи в доме напротив.




Sierra Do Capivara, Brazil
Много наших фотографий у vdinets: раз, два и три.

Дорогой Остап,

Во-первых, мой свет, спешу сообщить, что в этом дивном граде не ходят не только в белом, но почти и не носят штанов. Женщины всех возрастов и комплекций раздеты до неприличия, и каждая, несомненно, моментально заинтересовала бы твой зоркий и живой глаз (зачеркнуто) ум. У мужчин же взгляд и конечности столь подвижны, что костюм рассмотреть нет ни малейшей возможности. Совершенно точно лишь то, что он не доходит и до лодыжек.

Мне кажется, название этого места («Январская река») обещает нечто чистое и простое. Это такой же обман, как тот, что ты провернул в 30-х в деревне Прохрюпинское. На самом деле, Рио - небывалое по размерам царство эклектики и китча. Печатью последнего здесь отмечено все – от символа города, возвышающегося на холме и навечно раскинувшего непонятно в каком, прости Господи, припадке руки, до уличных рисунков, облепивших каждую, даже самую неприглядную стену. Эти забористые картинки не позволяют мне передвигаться оптимально по городу, и я – веришь, мой свет, - застреваю у каждой, целую вечность разглядывая полухудожественные финтиля ядовитых цветов.

Но улицы - улицами; я больше хочу рассказать Тебе про фавелы. Во-первых, своей избовитостью они красивее помпезных исторических улиц. Каждый, попавший в фавелу жителем, вносит в ее строительство яркую лепту, будь то стена особого цвета, рама из подручного мусора, а то и просто ажурная дырка вместо дверного проема. Таким образом получается нечто мозаичное, напоминающее одновременно осиные гнезда, песчаные замки и детские рисунки домиков, где все имеет лишь два измерения – то бишь, не больше двух стен. Если же говорить о субстанциях менее материальных, как то о жульничестве, гостеприимстве или о почти невесомом, летящем в морду целлофановом мусоре, то это совершенно наш с Тобой подмосковный мир, с разницей только в погоду.

Еще, мой свет, море тут годится лишь для прогулок вдоль оного по суше сквозь нестройные ряды незнакомок, в том числе и прекрасных. На деревьях висят огромные зеленые ежи, которые, как мне объяснили, именуются Жекиным фруктом. А вид с любого холма отнимает хотя бы на несколько мгновений дух.

Приезжай же скорее; специальным заказом, посланным гончими страусами, мы уже выписали из провинции двадцать метров чистейшей белой ткани из бананового волокна на дюжину шорт.


Rio, Brazil
Еще фотографии Рио у vdinets.

В моей сокровищнице воспоминаний черная девочка-Ямайка в золотой пыльце песка, чье любимое занятие - раскладывать тени на слепящем солнце.

Зеркала были повсюду: на потолке, на стенах, в углах, на уровне щиколоток и на уровне глаз, вместо обоев, ковров и окон. Они гнались охватить каждый наш жест, спеша создать очередное объемное откровение. Кубик-рубик собственной души изнутри, превращаюший оболочку в изнанку, а изнанкой торгующий на аукционе отражений.

Японская сказка гласит, что однажды человек изобрел удивительную сферу. Сфера была многоугольником с бесконечным количеством граней. Изнутри сферы каждая грань была зеркальной. Изобретатель залез внутрь, но не пробыл там и минуты, скончавшись от ужаса. Что он увидел? Лишь мир, сплошь состоящий из его собственных ликов.

Я верю, что в комнатах смеха зеркала искажены не только ради потехи. Кто бы выдержал коридор из его собственных, абсолютно честных образов? Кто не боится увидеть себя во всех реалистичных подробностях с той беспощадностью, с которой видят его другие? Как вынести неустанное повторение каждой детали своего облика, не смягченное слепотой или любовной иллюзией?

Но там, в комнате игр, я впервые была бела до кости, сняв не только одежду, но и въевшиеся до забытья заслоны. Нагота оказалась детством, в котором не найден стыд. Я увидела себя твоими глазами, и образ оказался прекрасен, где «прекрасное» – не характеристика реальности, но лишь субъективный синоним любимого. С тех пор я не могу уже отличить, кто кого видит: ты – меня, я – тебя, я – мое отражение в тебе или ты – твой лик во мне. Каждое мыслится мне лишь ипостасью того животного о восьми конечностях и двух головах, что жило в самом верхнем из всех зеркал.

В моем некогда математическо-эротическом журнале теперь бегают обезьяны, порхают редкие птицы и медленно переползают с коралла на коралл фантастические подводные моллюски. Деваться от этой красоты мне совершенно некуда: дорогой мужчина – зоолог. Так, в длинные каникулы мы теперь совместно сначала долго ищем диких животных, а потом настойчиво предлагаем им дружить. Некоторые соглашаются.

Признаться, истинную широту и заразительность биологических интересов супруга я распознала не сразу. В первую неделю знакомства он честно пытался заглядывать в мои книги и читать формулы. Зато на второй неделе, одним холодным и очень зимним днем в прихожей дома я чуть не наступила на слизня. Как и положено кисейной барышне, я ойкнула и позвала на помощь храброго кавалера. Я не ожидала, что храбрый кавалер не на шутку испугается. Конечно, за слизня. Под горестные приговоры («Бедолага, он не вовремя проснулся!») слизень был помещен в пакетик с дырочками с едой, ватой и прочими удобствами и прикреплен изнутри к самому теплому и солнечному из окон. Где и досыпал до весны, после чего был благополучно отпущен.

Теперь я уже не ойкаю, завидев насекомых, а чаще бегу за макрокамерой. Но семейный наш быт по-прежнему в меру удивителен. Купленная красивая поварешка (блестящее чудо кухонной промышленности) исчезает без следа, несмотря на обширные поиски. Через месяц, на бесконечных просторах не то Оклахомы, не то Техаса, вылезая за супругом ночью из машины, я узнаю потерянное: он всего лишь забрал ее, чтобы ловить змей.

В другой поездке, кажется, где-то во Флориде, в страшную грозу с громом и молнией мы сидим глубокой ночью в салоне автомобиля сразу за закрытыми воротами национального парка. Мы очень заняты. Рядом останавливается полицейский – естественно, в такую погоду и у черта на рогах в машине будут сидеть только те, у кого неприятности, или кто пытается их устроить. Он подходит на мокром ветру (наверняка чертыхаясь), светит фонарем нам в стекла. А там... Я бы хотела написать, что мы занимались любовью. Но нет: на самом деле, мы фотографировали лягушек. Ошалелое выражение лица того офицера я вряд ли когда-то забуду.

Впрочем, с американской полицией у нас особые отношения – тоже вполне удивительные. Самая любимая моя история – о том, как супруг объезжал светлячков. Светлячков было очень много, были они редкие, и гуляли они на асфальте по причудливым траекториям. Дорогой мужчина, передвигаясь хитрым зигзагом, кажется, не задавил ни одного. Однако полицейские, остановив петлявшую на абсолютно ровной пустынной дороге машину, два часа не могли поверить в отсутвие в его крови алкоголя, клея, наркотиков... Проверив тридцатью возможными способами, офицеры прислушались, наконец, к лекции о необыкновенной светлячковой биологии. После чего прониклись, всех отпустили, и радостно уехали. Зигзагом.

Португальское слово для колибри - "beija-flor" - дословно означает "целующая цветок". Чем не чудо: и птица, и название.




Santa Teresa, Brazil

( На лету )

И про ямайских колибри.

"Мармозетка" кажется мне названием вкусного пирожного с завитушками крема, "тамарин" - названием экзотического фрукта (и тут я не слишком промахиваюсь, так как до фрукта тамаринД не хватает одной буквы), "ревун" - названием страшного и несчастного чудовища из детских кошмаров, слово "капуцин" намертво привязано в моей ассоцииативной памяти к тёмному средневековью, а "тити" - это, пожалуй, малоприличное слово, которым пытаются общаться с маленьким ребёнком (ребёнок презрительно морщится: он давно уже знает, что к чему). На самом деле всё это названия бразильских обезьян. Внешность и повадки их так же разнообразны, как и имена, и наблюдать за ними увлекательно. Так, счастливым чудом попав на стайку в лесу, только по прошествии немалого времени вспоминаешь о затекшей от неестественного наклона шее, толпах вкусно пообедавших тобой комаров и невыполненных планах на уходящий день.



( Львиный тамарин, капуцин и еще одна мармозетка )

Сюжет народной бразильской сказки

Однажды могучий воин Золотое Солнце встретил нежную и томную Серебряную Луну. Она была прекраснее всего, что он видел прежде. Серебряная Луна и Золотое Солнце сразу полюбили друг друга. Но вскоре стало ясно, что быть вместе они не могут: пылкое Солнце выжжет все своим светом, а Луна затопит слезами счастья. Во благо всего живого они договорились никогда не встречаться. Теперь, когда один из них появляется на горизонте, другой сразу исчезает. Но и от тоски по Солнцу Луна не могла не плакать. Из ее печальных слез образовалась великая река Амазонка.

Вокруг такая глушь, что мы сами порой не знаем, где мы; где-то под сердцем богатой землями и лесами страны. Грунтовки, фазенды, лес глубокого зеленого цвета и маленькие городки. В этих городках ничего не изменилось с вымышленных времен Маркеса: разноцветные домики ростом в один этаж, маисовые лепешки на завтрак, в сиесту закрыто все, кроме бильярдной. Здесь мистикой до сих пор живут люди - ибо чем еще жить на таком отшибе. Спросив дорогу, здесь полчаса не уедешь от приятного разговора, даже не понимая ни слова. Женщины здесь грузны, ослы на дорогах - упрямы.

Если живешь в таком месте, то выносишь кресло в сад прямо с утра и на весь день в ожидании новостей и пусть лекого, но все же ветра. Сидя в кресле, наблюдаешь изменения времени: от быстрого к медленному, в зависимости от погоды. И зной перед ливнем становится такой же частью ежедневного быта, как жареная маниоковая мука на гарнир или мухи в сортире.

Ехать тут трудно: местами дорогу совсем проглотила вода, шины рвутся, окна покрываются толстым слоем коричневой глины, а от многодневной тряски земля ощущается зыбкой. Хотя теперь я могу сказать, не соврав: я своими глазами видела дождь и жару в Макондо.

На вечернем пляже вместе с оравой детей мы выпускали только-только вылупившихся черепашат в море. Крошечные, младенчески пучеглазые, с мягкими пупками на игрушечных панцирях, они ползли к морю, трогательно вскидывая неокрепшие ласты. К тому времени, как последний, самый слабый, неимоверными усилиями достиг воды, я уже готова была плакать во весь голос.

Сейчас каждый черепашонок меньше ладони. Некоторые не проживут и дня; некоторые проживут десятки лет и вырастут в мудрых черепах с меня длиной и в пять меня шириной.



( Фото - черепашата и большая черепаха )
Центр по охране морских чеперах, Praia Do Forte, Brazil

В просторных подвалах старинного и шумного Пелурино* черные женщины в белых юбках и мужчины с блестящими торсами выжигают пятками ночь. С притопом, с щелчками. с криком и визгом, с грудным пением и тамтамами они обрушивают на стены безумную, примитивную энергию здрового тела; выплескивают полумистические и реальные печали и радости. И хочется только быть в круге; и хочется только выпускать из себя вибрирующими движениями все, что было, что есть, и что будет.
__________________

*Pelourino, квартал в Сальвадоре

Мы в Чапада Диамантина*, бразильском национальном парке возле городка Ленсойс. Тут маленькая Европа с поправкой на фрукты; благодаря поправке каждый день мы продолжаем пробовать свежие, выжатые у нас на глазах соки. Последние наши фавориты - дыня и арбуз. В остальном же все очень похоже на провинциальный уголок старинной Португалии или, быть может, Италии. Те же яркие, слегка облупившиеся покраской домики с красными крышами, чередующиеся с зеленью на склонах. То же затишье, уют улочек, та же радушность людей без излишнего любопытства - несмотря на то, что мы здесь чуть не единственные иностранцы. Городок окружают не слишком высокие горы, полные причудливых гротов и замков из песчаника и текущей, плещущей, прозрачной воды. С первого же - в любую сторону - водопада попадаешь в природный аквапарк с чередой маленьких озер, естественных горок и бурлящих пузырьками ванн.

Песчаными и песчаниковыми замками полнится не только это место, но и его история. В начале девятнадцатого века здесь нашли алмазные россыпи. Искатели сокровищ и лучшей жизни хлынули отовсюду, ставя полотняные шатры прямо на склонах. Отсюда и странное название города: Lencois, что означает "простыни". Вскоре помимо бразильского (то есть индийско-афроамериканско-португальского) населения сюда же прибыли и французы, которым город обязан изысками барочной архитектуры и популярными до сих пор блинчиками. Но алмазов, как это бывает, на всех не хватило, и по качеству они оказались годными только в промышленность. Так, спустя несколько десятков лет, проводив большинство старателей и кладоискателй - удачливых и не слишком, - город зажил тихой размеренной жизнью. Вместе с тем алмазы здесь тихонько продолжали добывать вплоть до недавнего времени - индустрия, странным образом не оставившая видимого глазу следа ни в городе, ни в природе вокруг.
___________________________

*Chapada Diamantina
*Lencois


Coconut drinks,  Lencois, Brazil

Ночью, в глухой бразильской провинции в штате Святого Духа (название времен экзальтированного христианства) мы останавливаемся на заправке после многих часов пути. Небритые водители, прилавки, забитые сухой, почти собачьей едой и порножурналами, запах жженой резины и бензина с улицы. По маленькому телевизору - вечерний сериал, героев которого я уже знаю. Он идет повсюду: в супермаркетах и кофейнях, в офисах и домах. В нем много гримас, предположительно смешных моментов и ненавязчивой эротики - которой будто и нет, но вдруг девушка мелькнет в кадре обнаженным бедром, или кто-то невзначай разденется за разговором по телефону. За прилавком заправки смуглая женщина с крупными чертами лица, словно ее нарисовал фломастером старательный ребенок.

Скромными силами своего португальского я вывожу ей: "Хлеб с сыром. И литр воды." Тут, в Бразилии, я полюбила фастфуд. Местный хлеб - это "батон нарезной" из моего детства. Году на третьем жизни в Америке я вдруг осознала, что крайне редко буду теперь есть батон - почему-то в Штатах ничего достаточно близкого нет. О вещах более печальных, например, о том, скольких близких я буду видеть с частотой (но скорее - редкостью) того же батона, я тогда старалась не думать, и получалось неплохо. Но батон прорезался гастрономичесмкой памятью. Это был момент жесточайшего saudade*.

Мало того, что на бразильской заправке дают батон нарезной, так еще и сыр: его не жалеют, и он не растекается малопонятной жижей, как в американском фастфуде, а упруго растягивается с мягким скрипом, как и положено горячему сыру. Женщина, уже собираясь протянуть мне бутерброд, поспешно спрашивает о чем-то. Это головоломка: я несколько секунд хлопаю веками и перевариваю португальское "здесь" и "там", откинув все незнакомые звуки. Наконец, понимая, я радостно и необъятно машу рукой в сторону ночной дороги. Там; есть я буду где-то там. Женщина распускается зубастой улыбкой, а потом, не выдержав, громко хохочет. Отсмеявшись, она бережно упаковывает бутерброд и кладет зачем-то в пакет много-много салфеток и одноразовых стаканчиков, возвращая при этом мне полцены. Она окажется права: еще неделю мы будем тянуть из этих стаканчиков сок с привкусом ее улыбки.
_______________________________

*saudade - непереводимое с португальского, приблизительное значение: тоска по несбыточному и необратимому

Мы в Бразилии. На двоих у нас один чемодан, в чемодане - лодка и запас хорошего настроения. А вокруг так много всего, что просится быть рассказанным.

В Бразилии сезон дождей. Влажный лес дышит, растет, шевелится буйной листвой, шумит полными водопадами. Приехав в очередной парк и открыв дверь машины, мы сидим неподвижно минуту, ошарашенные запахом мокрой травы, моментально вломившимся через все щели. Последние дни мы гуляли по облачным лесам, смотрели на розоватое молоко закатного тумана под нами, которому не было ни конца, ни края, считали виднеющиеся из белизны верхушки гор. Еще считали туканов с яркими длинными клювами, потом маленьких светящихся птиц, считали древние деревья-араукарии, за которыми, казалось, вот-вот покажутся динозавры, и удивлялись пронзительным оттенкам молодой салатовой зелени.

Быт наш стал совершенно фруктовым. Каждая забегаловка в Бразилии предлагает примерно с десяток разных свежевыжатых соков. Залить их в себя по самые уши очень легко; напиться - невозможно. А проезжая город, мы с вожделением высматриваем волшебное слово "Fruteria". Во фрутериях живет множество странных и сладких фруктов, половину которых нам не удается идентифицировать никакими биологическими усилиями. Мой любимый и узнанный - манго: когда вгрызаешься в ароматную желтую мякоть, а сладкий сок течет по руке до локтя, точно знаешь - манго должно быть именно таким. Все, что при мне называли "манго" до этого, было сплошным обманом.





( Toucan )

. . Профессор с родного факультета пожаловался, что даже к своим двум дочерям невольно обращается "boys" или '"guys" *.
. . - That’s what comes from teaching in a boys’ school**, - добавил профессор. С ним трудно не согласиться: я и сама так давно уже обращаюсь ко всем студентам и почти никогда не ошибаюсь.

Оформитель нашего супружества оказался молод, златокудр и розовощек, разве что слегка высоковат для херувима. В пустой, пахнущей деревом зале он поставленным, но прерывающимся, будто на первом зачетном концерте консерватории, голосом читал нам строфы на архаичном английском, в которых «властью Бога» вспоминалось так же часто, как и «властью штата». В те несколько минут, когда мы стояли перед ним нагие в своей радости, которую нам самим было бы трудно объяснить, вокруг происходило что-то малопонятное, но ощутимое: ангелы хлопали крыльями, несуществующий мирр курился, облака расходились, а небесный хор давал песнь песней с оглушительной торжественностью.

Потом мы вышли на улицу, вернувшись в низкий гул машин, шелест опавших и не убранных листьев, в обрывки негромких разговоров прохожих и, глядя друг на друга, очень по-земному рассмеялись.

Дорогой друг скоро станет дорогим супругом. Кроме орфографии изменяется не так много. Впрочем, именно из орфографии у нас обоих, бесталаных в фонетике, принято делать культ.

Мне трудно назвать наступающее супружество событием – это все же постепенный переход, направление которого дорогой мужчина шутливо означил еще до первого, аки девственного озвучивания моего имени его губами. Подозреваю, это был методический прием: два года ненавязчивого, но и неустанного повторения сделали свое дело.

Если же о самом «торжестве» (это слово не дается мне без улыбки и кавычек), то его мы отложили на весну в надежде собрать раскиданных по шарику близких. В связи с грядущим мне вспоминается множество традиций, большинство которых кажутся частью театрального действа, не совместимого с действом интимным. А разве есть что-то более интимное, чем начало супружества? Оттого во мне растет свадебный минимализм. Минимализм, однако, не помешал нам купить уже не только платье, но и хрустальной красоты туфли. Наряд, на пошив которого были потрачены метры и метры белой ткани, удивительно обнажает: в нем я чувствую себя юной, красивой и слишком наивной.