В связи с одной из конференций мы оказались в той части Америки, что некогда называлась Диким Западом. Стоит лишь немного отъехать от больших городов, чтобы убедиться, что название верно и по сей день, и что вестерн, - тот самый избитый вестерн с салунами, лошадьми, ковбойскими шляпами и прочими атрибутами старого глупого американского кино – это на самом деле весьма правдивый жанр.

Ибо, во-первых, пейзажи: каньоны, утесы, уступы, трещины, платформы, арки, гроты и множество форм, коим нет названия, созданных песчаником всех цветов, древней лавой, песками и пылью. Все это выглядит постоянной голливудской декорацией – декорация для заправки, декорация для выпаса коров, декорация для ресторана – с поправкой лишь на реальность и нешуточный масштаб. Там же, где виднеются равнины, обязательно виднеются и поезда, точнее, их подвижная середина - составы настолько длинные, что голова и хвост почти никогда не попадают в поле обзора. Во-вторых, по законам жанра, каждый встреченный житель местной глубинки оказывается или индейцем, или ковбоем, или, на худой конец, хотя бы совладельцем ранчо. К тому же, индейцы нередко действительно недружелюбны с чужаками, а то и коварны. Правда, современное коварство заключается в основном во взимании мзды с белых людей, в том числе без всякого повода. В-третьих, пыль: та самая, встающая в вестернах столбом от револьверных выстрелов, от шпор и каблуков на мужских сапогах, от галопа и иноходи – она действительно преобладает над здешними сухими пейзажами, архитектурой и даже интерьерами. Из нее строят коричневые дома мягких очертаний, с плоскими низкими крышами, со стенами без углов, из которых торчит мертвая трава. Кроме того, мы регулярно проезжаем небольшие пыльные бури, а любая машина, рассекающая по проселочной дороге, представляет собой захватывающее зрелище, так как она поднимает густое рыжее облако, которое видно за десятки миль.

И в-четвертых, конечно, непредсказуемость: мы только приехали, а уже попали во вьюгу, стоя у подножия песчаных дюн. Странное чувство: ноги увязают в бледном песке, сверху засыпает густым снегом, не видно ни зги, и оттого кажется, что так и останешься в этом царстве светлой крупы навеки. Позже, в другой день и совсем в другом месте, мы вынуждены были остановить машину на дне большого пустынного каньона - нас засыпало градом размером с вишню. Град лупил очень громко, я уже даже натянула полотенца нам на ноги, чтобы туда сыпались осколки стекла. Но ничего не разбилось: песчаное дно каньона за пять минут покрылось шариками льда, еще через пять минут лед растаял, и машина начала танцевать на скорости пять километров в час, виляя задом, забыв про сцепление, трение и прочие аспекты механики. Или наши поиски индейских церквей на пути: средневековые, глиняные, с удивительными росписями, как если бы Дали стал делать прячничные домики на свой вкус, они спрятаны в индейских резервациях, на узких улочках старинных деревень-пуэбло. Ищешь очередное такое чудо, долго петляешь по грунтовым дорогам (ведь нет про них никакой информации), бежишь, узнав очертания, навстречу с фотоаппаратом - довольный, что удалось найти. И, сделав первый бездумный кадр, утыкаешься в коряво нацарапанную табличку: «No photo, $ 5 000 fee», и суровое широкое идейское лицо, подкрепленное таким же суровым и широким торсом. И, удирая, скрипя на проселочных поворотах тормозами и поднимая то самое рыжее облако, что видно за километры, чувствуешь себя – против воли, ведь никогда не хотелось – героем того самого вестерна, сокрушаясь о правдивости его сюжетных линий.

Сегодня опять нужно было найти свою приличную фотографию. Пока искала, подумалось, что юность уходит (тридцать не за горами, за ними сорок, а там уже и семьдесят), а художественного портрета так и нет. Дорогой супруг и инжир души моей искренне считает, что нет ничего эротичнее девушки в походных шортах на пересеченной местности, уткнувшейся в видоискатель камеры рядом со змеей. Это, однако, не тот жанр, в котором я хочу себя вспоминать, беззубо улыбаясь у камина. В связи с этим глубоко задумалась, кому довериться для бережного отражения и искажения: так, чтобы не было ни змей, ни походных шорт, но была бы где-то там душа.

Между тем, я пишу это в некой - весьма безликой - гостинице некого города некого промышленного штата. Тут много работы; после работы мало мыслей, все о мелочах, и большая, сырая и серая тоска. Не будь бы я собой, сама бы себя выкрала.

                 Есть такое сказочное место на карте Аляски – поселок Якутат. Население поселка составляет всего четыре тысячи индейцев и белых американцев, а окружен он густыми лесами, полными зверья, озерами и реками, кишащими лососем, и фьордами, упирающимися в необыкновенной красоты ледники. Поэтому, когда мы с супругом собирались на Аляску и случайно выяснили, что в Якутат есть дешевые авиабилеты, мы сразу их купили.
                 Это был не очень осмотрительный шаг, так как в реальности все выглядит немного иначе, чем на карте. Там действительно есть леса и ледники. Кроме этого, есть сеть дорог общей протяженностью километров в пять. Дальше нет ничего: ни поездов, ни машин, ни паромов. Пешим походам не способствует погода: почти все время в Якутате идет дождь или снег, разносимый порывами ледяного ветра. Не способствует им и тот факт, что именно здесь в большом количестве водятся не только волки, но и самый крупный подвид бурого медведя.
               
( Читать )

Сегодня в компании приятелей всплыла тема забавных историй, связанных с транспортом. Случайном образом вспомнилось две, не слишком обременных сюжетом, но богатых курьезными деталями.

Транспортная история номер один, про мотоцикл.

Во Вьетнаме не слишком комфортный транспорт. Я нигде больше не видела такого густого смога и пыли. Кондиционеры на сорокаградусной жаре (в тени) никто не включает, и летом приходится часами стоять в пробках в раскаленных автобусах, пытаясь дышать свозь густые выхлопы тысяч застрявших машин. Почти все вьетнамцы носят плотные маски из нескольких слоев ткани, хотя мне это кажется сомнительной защитой. Ситуацию не делает приятнее тот факт, что у шоферов достаточно отвязные представления о собственных обязанностях. Даже если ты оплатил билет, лодку или машину из точки А в точку Б, нет никакой гарантии, что тебя не попытаються ссадить в точке С совсем в другой стороне. В общем, после длительных мучений с разнообразным транспортом в разных уголках страны, мы решились-таки взять мотоцикл.

Я говорю "решились", ибо нужно обладать неким авантюризмом, чтобы после американских дорог и машин вдруг пересесть на мотоцикл во Вьетнаме. Мотоциклов на дорогах вьетнамских мегаполисов безумное количество, и ездят они так, будто правил никаких никогда не было и нет. Если наблюдать за одной из дорожных развязок сверху, то кажется, что во все стороны разбегаются муравьи, только что выпущенные из банки. Они бегут очень спешно, и все - в разные стороны. Пути их сплетаются, выравниваются, снова пересекаются, и, кажется, только чудом почти никто из них не сталкивается. При этом большинство водителей двухколесного транспорта за рулем успевают одновременно набирать сообщение на телефоне, придерживать коробку с телевизором или стиральной машиной и непрерывно сигналить. Что уж говорить о транспорте четырехколесном. Так однажды я попала в такси, в котором водитель смотрел установленный на приборной доске телевизор. Телевизор закрывал аккурат третью часть лобового стекла и показывал картинку куда интереснее того, что происходило снаружи.

( Читать )

Больно, до слез больно смотреть на то, что делают с Киевом. Фотографии с Андреевского спуска - некогда одной из самых красивых улиц старинного стольного града.

За снос исторических зданий ответственность несет «ЭСТА Холдинг», чей владелец - главный украинский мафиози. Я не буду его называть, но мы все тут, кажется, знаем, что президент Украины на самом деле совсем не Янукович, а другой донецкий предприниматель, он же - самый богатый человек страны. Воровать, однако, со временем становится все труднее, ибо нечего: деньги в казне давно кончились, а интеллектуальный ресурс утек работать на благо совсем других стран. Что же остается, что же еще выжать, пока не пришли прогонять с вилами и не закончился срок? Архитектура, искусство, культурное наследие в две тысячи лет, которое теперь растаскивают на части. В отличие от денег, экономики и человеческого ресурса, это уже не восстановить.

Андреевский спуск, впрочем, сегодня не самая страшная украинская новость. Взрывы в родном городе основной фигуры оппозиции намного страшнее, как и то, что под шумок той самой фигуре пытаются продлить срок тюремного заключения почти в два раза. Это своего рода заявление для тех, кто понял, и читается оно очень просто, в четыре слова: "Мы у кормушки надолго".

Я не знаю, сколько еще нужно, чтобы отрезвить тех, кто голосовал за бандитов со словами: "хоть будет стабильность". Все, что угодно теперь будет, но только не стабильность.

Лучшее, что происходит со мной в последнее время - это визиты к Терезе. У Терезы совершенно правильное имя, вызывающее уместные ассоциации. Ибо дважды в неделю, по вторникам и четвергам, Тереза спасает меня от самой себя. Пафос этой фразы легко сгладить описанием процесса спасения.

Маленькая, коренастая Тереза сначала подогревает меня странным аппаратом. "We'll get you cookin'!" - задорно приговаривает она, растягивая слова восточноамериканским акцентом и улыбкой на немолодом, не то чтобы красивом, но очень приятном лице. Пока я "готовлюсь", обмотанная проводами, полотенцами и жестким горячим ошейником, она рассказывает о своих лошадях; о жеребятах, их играх и о том, как прекрасно в Юте, куда я вот-вот уеду; еще о том, как она хотела бы отправиться в длинный маршрут на горном велосипеде от избушки до избушки. "Cabin to cabin, cabin to cabin, oh-h-h..." - ее длинный мечтательный вздох заставляет меня по-настоящему поверить в то, что там, где я скоро окажусь, будет необыкновенно красиво. Я даже начинаю чувствовать почти забытый вкус предвушения перемен. Он забыт не потому, что я никуда не езжу - наоборот, отправляясь из домашнего аэропорта в очередную командировку, я с трудом и усталостью вспоминаю, куда именно теперь лечу. Вдали от Терезы мое радостное возбуждение снова мельчает и почти испаряется, будучи вытесненным хлопотами, суетным бегом, мыслями о сегодняшнем и вчерашнем.

Аккуратно сняв с моей кожи электроды, Тереза раскладывает меня на большой скамье и наваливается мне на спину всем весом своего тела, придерживая мускулистыми руками мои норовящие выскочить от боли кости, связки, суставы, мышцы. Она крутит мне шею так, как будто я стала Буратино, и именно там у меня самый разболтанный шарнир. Прихрамывая, она споро приносит и ловко устанавливает громоздкие приспособления, заставляя меня извиваться - то их обняв, то поправ.

Спустя полчаса манипуляций и странных поз я чувствую себя так, как-будто из спины прорезались крылья, и я уже почти лечу, охваченая чувством легкости из детских снов. Это больше, чем блаженство. Еще за два-три дня, лишенная терезиных рук, тихого смеха и рассказов, я снова урабатываюсь до состояния окаменелости, слишком для моего возраста древней.

У меня прозаический вопрос. Какая здоровая еда не портится на жаре (до 45 по Цельсию) и быстро готовится на походной печке?

Консервы, китайскую лапшу, майонез и кукурузный крахмал в любом виде, пожалуйста, не предлагать. Пакетики с порошком, из которых в походе волшебным образом получается "курица с картошкой" или "бифштекс с полентой" тоже, пожалуйста, не предлагать. Вдобавок, супруг категорически не любит никакие каши.

В голову приходят только сушеные грибы и фрукты, шпинатная, бобовая и гречневая лапша, сухари и орехи.

P. S. Еще в магазине нашлись сушеные соленые анчоусы.

Мы еще не уехали из Аппалачей, а меня уже догоняет ностальгия. Так вчера мы гуляли по парку с множеством водопадов, пышной зеленью, будто припорошенной маленькими бутонами mountain laurel. Англо-русский словарь утверждает, что это лавр, но ему не стоит верить: лавр постен и пикантным становится только в супе, а mountain laurel с наступлением лета (тут уже совсем лето) ряснится упругими зонтиками розовых и белых цветов, делая все нарядным и праздничным. Я невольно задевала бутоны – их было много – и вспоминала, что в одно из прожитых здесь лет они зацвели к нашей свадьбе. Еще я вспоминала о том, как я тогда возилась себе в удовольствие с многочисленными цветами, вазами, а еще – с каждой прядью, ресницей, сантиметром собственной нежной кожи. И о том, как дорогой супруг, он же биолог, выбрал потом фотографии для свадебного альбома. На них были горы, медведь, и еще поганки крупными планом с подписью: «Грибы растущие из дупла». Увидев, я долго смеялась, разбирая лабиринты свадебной прически шпилька за шпилькой, стараясь не уколоться от смеха.

На днях у нас была скромная совместная дата, про которую мы забыли. Днем было много дел, а вечером, возможно, мы бы и вспомнили, если бы супруг в тот день не встретил одного из местных орнитологов. Орнитолог рассказал ему про скрадок в лесу – яму, обложенную со всех сторон сухими ветками, откуда можно смотреть на странные танцы редких птиц. Супруг пришел с горящими глазами: танцы редких птиц, все сокровища мира закодированы в этих словах, и нужно поехать, обязательно сегодня. Не знаю, почему я согласилась: ноги подкашивались от усталости, а следующим утром нужно было читать лекции. С близкими я часто соглашаюсь на подозрительные затеи, позже себе удивляясь. Той ночью мы сидели в скрадке очень тихо, часа два кряду, вместо птиц были комары, спина затекла, и хотелось только приехать домой и, наконец, поужинать.

Дома дорогой супруг почти сразу уснул, я тоже собралась ложиться, но вдруг заметила темную полосу в изножьи постели – наверное, муж задел лесными штанами. Я начала суетиться, супруг в полусне сначала пробормотал: «Спи, там ничего нет,» - а потом, еще более сонно: «Это не грязь, это почва», пока я уговаривала его встать, поменять простыни. Голый, сонный, с лицом человека, пребывающего в недоумении, он помогал мне растягивать чистое одеяло над кроватью и вдруг сказал: «Это так смешно, что мы с тобой поженились.» И мы оба хохотали минут пять, до коликов, два уставших человека посреди ночи, потому что действительно очень смешно – спасибо, что уже четыре года вместе смешно.

В последнее время попалось несколько интересных книг и документальных фильмов про Иран. Названия самых хороших хочется записать, дабы не забыть. Это, впрочем, не рекомендация - у меня давно противоречивый внутренний интерес и почти любовь ко всему, связанному с исламом, однако это любовь особого рода: наподобие того соображения, что я необыкновенно любила бы лимонные пирожные, если бы в них не было лимона. 
- фильм Piligrimage to Karbala;
- фильм Queen and I;
- книга Shah of Shahs, автор Ryszard Kapuscinski (можно найти как русский, так и английский перевод).

Мужчина безусловно любим, пока он открывает женщине мир – не важно, чем и как: возможностями, деньгами, физической любовью и чувственностью, совместными детьми, неким сакральным знанием или ежедневным мастерством. Без этих открытий из мужчины не получается бога. А не-богу разве будешь радостно прощать все оплошности совместной жизни.
______________________
*о Таргелии Ионийской

              Бледными, сухими губами Глеб шептал (что? кому?), пока в полном одиночестве обклеивал рассохшееся пианино пожелтевшими страницами с нотными записями. Инструмент постепенно принимал странный вид - симбиоз стен требующей ремонта квартиры и белого рояля из модного музыкального салона.
              Седые волосы Глеба были длинными только с одной, правой стороны – тонкая прядь еще утром была приклеена через всю макушку почти до противоположного уха, но теперь сбилась, стоя не то поломанным нимбом, не то рассыпающимся обручем над блестящей лысиной. Это, впрочем, компенсировалось аккуратностью потерявшей цвет рубашки с отглаженным воротником.
              На пианино играла супруга Глеба, последний раз – восемь лет назад. С тех пор его никто не настраивал, но Глеб исправно вытирал с крышки пыль.
              Супруга ушла от Глеба 1 апреля 2001 года, забрав с собой кота и тонкую тетрадь с произведениями Грига. Глеб очень хорошо запомнил и дату, и сам тот день. Сидя на поломанной табуретке (ножка отлетела, когда она, слишком поспешно выбегая из кухни, споткнулась), Глеб думал: ну вот, день дураков, - и растерянно пожимал плечами. Он совершенно не знал, что и как дальше делать, и это пугало его даже больше тишины в квартире.
              Раньше она давала уроки музыки. В тот, последний их вместе год, два раза в неделю приходил худой веснушчатый паренек, еще пару раз в неделю – пухленькая девочка с симпатичным округлым лицом. Они закрывались в гостинной, и звуки наполняли сначала комнату, затем, будто переливаясь через край закупоренного помещения - квартиру, этаж, и даже прилегающие улицы. Глеб ничего не смыслил в музыке, но мог точно сказать, когда играла супруга – ей была свойственна полнота, в меру скромная звучность, завершенность, которой никогда не было слышно у учеников.
              Еще через два года, 26 марта 2003 года, она попала в аварию и скончалась по пути в больницу. В тот день Глебу стало по-настоящему страшно – внутри будто разверзлась пропасть черного ужаса, а он держался на самом краю, пытаясь не свалиться. До ее смерти он, сам того не сознавая, верил, что все, что когда-то пошло у них вкривь и вкось, обратимо. Смерть лишала иллюзии обратимости; раз и навсегда запрещала переписать что-либо набело. Впервые ему стало мучительно больно за каждый неудавшийся день; жаль каждое сгоряча сказанное слово.
             Получив известие о ее смерти, Глеб шесть дней просидел на одной и той же поломанной табуретке, которую так и не починил и не выкинул. Он не ел; почти не спал; изредка пил; отчаянно боролся с ужасом. На седьмой день все прояснилось. Он побрился, бросил грязную рубаху в зеленую корзину, как просила супруга, лег в постель и крепко уснул.
             С тех пор он не переставал с ней разговаривать. Обо всем; с нежностью; с легкой веселостью, свойственной только очень спокойным людям. Он понимал, что и для него когда-то все закончится – неважно, авария, болезнь, или как-то еще. Важным было то, что у него оставалось не так много времени. Он усвоил урок необратимости - рано или поздно не станет и того малого, что пока еще возможно: тихих бесед с подробностями, которых никому, кроме нее, не рассказать; нового, празднично раскрашенного пианино ко дню ее рождения.
             Улыбаясь сухими губами, стареющий человек шептал что-то в пустоту пыльной квартиры, продолжая тщательно обклеивать бумагой давно сломанный, безмолвный инструмент.

Рышард Капущинский писал, что Африки не существует. Только воображение может объединить такое количество разных культур, людей, судеб, стран одним словом, и думать, что слово имеет значение. Точно также не существует никакого Мехико. Двадцать миллионов людей (или сто миллионов – с окраинами) и тысячелетие истории не укладываются в единый портрет.

Мексиканские художники часто рисуют вид на Мехико времен Кортеса. Сохранилось и письменное описание того, что увидели конкистадоры, подойдя впервые к городу. Гладь озера, растянувшегося меж вулканами в легкой дымке, а на островах и отмелях – прекрасный город из пирамид, окруженный водой и пронизанный сетью ровных каналов. Если верить реконструкциям, архитектура ацтекской столицы была выверена, просчитана, город был размечен, как размечена бывает идеальная карта: большие пирамиды повторяли по форме вулканы, маленькие пирамиды повторяли большие, сеть каналов была ориентирована по сторонам света, а ширина их уменьшалась по мере удаления от центра.

От этой картинки почти не осталось следа. Если смотреть на город с самолета или с одного из небоскребов, больше не видишь воды, зато видишь эклектичную схему, занимающую всю долину меж вулканами, в которой перемешиваются эллипсы и окружности куполов колониальных соборов, ровные стеклянные квадраты современных зданий, покосившиеся ромбы трущоб, останки пирамид и мосты магистралей.

Мы приезжаем в Мехико поздно ночью. Полупустые улицы, ни одного окна на первом этаже – все тщательно заперто на засов, закрыто непрозрачными заслонами. Маленькие такси, проезжающие на красный свет, тысяча и один перекресток со странными правилами, которых никто не придерживается, несмотря на полноватых, леных полицейских в форме, болтающихся говорливыми кучками тут и там. Близ отеля на нас накидывается огромный по мексиканским меркам мужик с неопрятной бородой, в растянутой футболке. От него разит алкоголем и он громко требует денег за стоянку на улице. Вокруг крутится худая шпана - ночью это «их» зона. Мы притворяемся, что ничего не понимаем, и с глупыми наивными улыбками, переговариваясь по-русски, идем в холл отеля. Они с воплями бегут за нами до самой двери.

Утром заслоны превращаются в витрины. От ночной шпаны нет и следа. Оказывается, мы живем на улице свадебных лавок. В витрине напротив – сотни белоснежных платьев для маленьких девочек, с трогательным шитьем, кружевными тесемками, нежной вышивкой, накрахмалеными рюшами и рукавами-фонариками. Некоторые совсем крошечные, как моя рука от ладони до локтя, и не хватает им только ангельских крыльев. Глядя на них, сразу хочется попасть на мексиканскую свадьбу. Рядом – платья для взрослых, все одного фасона: расшитый корсет и пышные, многослойные юбки, одетые на проволочные круги. Я силюсь вспомнить название и эпоху - в их фасоне, сквозь шифон, люрекс, яркие цвета и безвкусные украшения как будто просвечивает испанское наследие прошлых веков. Сразу следом лавки, где можно купить вышитые белые подушки (для коленопреклонения?), корзинки, обшитые белым атласом (для лепестков?), а также заказать открытки на любой вкус. Предлагают даже свадебные приглашения в форме кролика из Playboy. Сам журнал продается тут же, на уличном лотке – девушки на обложке роскошны формами не по-европейски.

Очень солнечно, сухо, улица гудит и пахнет расплавленным сыром. На каждом из тысячи и одного перекрестка круглолицые мексиканские юноши готовят тако. Нужно всего лишь подойти; втянуть носом воздух; выбрать один из шести-семи видов мяса или другую начинку (кроме сыра, я понимаю только слово картофель – «папа»). Мясо – хорошим цельным куском – жарят тут же, без масла, на огромной горячей поверхности вроде электрического гриля. Споро, быстро, огромым ножом-лопатой его кромсают на куски, пока оно сочится соком, щедро добавляют белого сыра и ароматных трав, перемешивают и заворачивают в тонкую лепешку из маиса. Удивительно, как вкусно, думаю я, заглатывая начинку. И почему только в Штатах под названием «тако» продают какой-то ужас. В каждом уважающем себя заведении есть еще, конечно, ведерко с острой сальсой, а то и не одно, с черпаком. А в сети Макдональдсов, приспособившихся под местные реалии, есть специальный кран, похожий на водопроводный, только уже; из него льется сальса.

На улицах практически нет иностранцев, зато множество веселых праздношатающихся мексиканских туристов, приехавших в посмотреть столицу. Все очень приветливы, вежливы, мужчины провожают меня длинным любопытным взглядом, а мексиканские девушки застенчиво растекаются улыбкой и невозможно краснеют – до кончиков ушей и, кажется, пяток, - каждый раз, когда супруг заговаривает с кем-то из них на испанском, чтобы спросить дорогу или что-то купить.

Городской туалет переполнен, организованная женская очередь терпеливо стоит, ответвляясь притоками в проулки. Очень маленькая индейская старушка неустанно драит полы, аккуратно обводя шваброй ноги стоящих. Пожилая, нарядно одетая женщина из очереди тихо уговаривает ее о чем-то на испанском. Я приглядываюсь: она дает уборщице монетку, а уборщица со строгим,спокойным лицом твердо отказывается. «Пор фавор, сеньора,» - не сдается женщина, укладывая ей деньги в подол.

Днем во всех соборах службы. «Ныне же будешь со мной в раю,» - сказал Христос раскаявшемуся разбойнику во время распятия. В Мексике эта фраза обрела особый смысл: Христос любит бандитов; прощает убийц; забирает в рай наркоторговцев. Нужно лишь сознавать свои грехи и каяться. Оттого, наверное, хмурые усатые мужчины молятся в первых рядах, до слез, истово и искренне.

Вечером воскресенья на одной из главных улиц проходит митинг. С боковых улиц скандирующим подпевает саксофон и в такт бьют барабаны, которые использует молодежь для заводных – аки ацтекских и аки ритуальных – танцев в кругу, почти голышом. «Нет религии в школах! Нет религиозной реформе!». Митингующие сидят вдоль разложенных на улице плакатов, жгут свечи. Меж ними гуляет шут в наряде Папы с головой свиньи.

Город, оживающий противоречиями и эклектикой улиц, притягивает – невозможно усидеть на месте, не хочется уезжать, несмотря на сухую пыль, летящую в глаза в любое время суток, на смог, на муторную волокиту с городским транспортом, вождением, парковкой... И уже садясь в самолет домой, мы все еще жадно дочитываем про места, куда не успели, соглашаясь, что тут можно было бы провести и месяц, ничуть не заскучав.



( Фотографии )

Думаю о том, как удержать разномастную аудиторию от медленного погружения в сон в течение почти полутора часов технического доклада.

Один мой знакомый профессор, который преуспел в этой роли, в докладе по теории узлов периодически показывал то жирафа с шеей, завязанной восьмеркой, то картинку трехмерного гиперболического пространства, где на одной из орисфер сидела собака. "Please don't mind my dog there, I always find her in unexpected places,*" - непринужденно комментировал профессор и продолжал доказывать теорему.
_______________________

*(англ.) Пожалуйста, не обращайте внимания на мою собаку, я всегда нахожу ее в неожиданных местах.